в Араван (за Кзыл-Кия ) . Посадили ее бок о бок с термосом и машинкой.
До Кувасая долетели м игом .
Шоссе поразительной гладкости: строили-то хозяева цемента и бетона! (В Кувасае крупные заводы строительных материалов.) Потом по шоссе поплоше среди предгорий поднялись в Кзыл-Кия.
Н аша попутчица с младенцем на пер вом же перекресг-ке шахтерского города вылезла пересаживаться на араванский автобус. Мы длинной улицей (садики, побеленные дом а, ресторан «Уголек») дока  тили до входа в городской сад, в глубине которого на холме шахтерский Дворец культуры.
Там председатель рудком а познакомил меня с Ни·кол аем Петровичем Анисимовым, старым шахтером, чтобы показал сегодняшний
Кзыл-Кия.
Особый шахтер·ский говорок, характерное лицо, на котором складки кожи вокруг глаз собрались ка·к бы в постоянную улыбку. Когда глаза улыбаются - все сливает·ся воедино. Но когда глаза строги, возникает противоречие - щеки улыбаются, з ⃨лаза нет. И это усили1вает впечатление серьез·ности. Таков Анисим ов.
Подъехали мы с ним к копру шахты 4, по наклонному ходку коЗ
« НовыИ jvi Иp>> М! 10

34
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

торой когда-то с карбидным фона'ре м в руках подним ался я из-под земли. Было это больше тр.идцати лет назад.
Шахту давно выбрали и закрыли. На кирпичные стены копра наведена крыша. Был копер - теперь отделение связи. Грустно приезжать на такие рудники. И у шахт есть возра·ст. К ним тоже приходит старость.
« Если тебе осталось жить до полуд!ня, все же заработай, чтобы тебе хватило до вечера». Эту фразу я слышал из уст
Леонтия Гри⃩ горьевича Солнышко, зJешнего шахтера. Он был мудр и знал жизнь.
Аниеимов хорошо помнит его.
Случается, встретишь человека раз или два. Не придашь никакого значения встрече. А потом оказывается, что именно он дал тебе тот толчок, который стал определять твое отношение к жизни и к людям. Такую роль в моей жизни сыграл Леонтий Григорьевич Солнышко, хоть видел его только в тридцатом году, когда первый р аз приезжал сюда.

Солнышко


Солнышко

Мне поручили тогда написать очерк об угольщиках.
Приехав в Кзыл-Кия, я, вместо того чтобы изучать жизнь, стал с наивной прямолинейностью молодости задавать вопросы товарищу
Сол нышко. Я искал примеры к заранее припасенной схеме: прежде жилось плохо - теперь хорошо.
Между тем шел тридцатый год - время революции в- деревне и разгар индустри ализации. Людям в те дни случалось от1казывать себе в самом необходимом. Можно представить, как мои вопросы должны были раздражать Сол•нышко. Он перестал отвечать мне и нахмур ился. От смущения я смешался и умолк. Тогда Солнышко на·смешливо взглянул на меня и сказал:
- А из тебя шахтер выйдет. Трудновато придется только первые десять лет, а там привыкнешь.
Я в ответ забормотал что-то в роде:
При чем тут шахтер? Признаться, я не собираюсь ...
- А ты собер ись! - нее так же насмешливо сказал Солнышко.
И, как видно, убедившись по выражению м оего лица, что загнал в угол, вдруг заговорил просто:
- Думаешь, мы боролись, кровь проливали только р ади хлеба, ради крыши или даже ради вот этого? - Подвел меня к окну, за которым среди бочек с известкой и груд кирпичей рабочие укладывали фундамент нового дом а.- Нет! - оказал он, замол чал и уставился на меня.
Я инстинктивно почувствовал, что и мне еледует молчать. Задай я в ту минуту вопрос: «А ради чего?» - он, думаю, опять срезал бы меня насмешлиной фразой и р азговор на том бы и кончился. Н о я молчал.
Т or да Солнышко сам задал этот в опрос:
- А ради чего?!
Строго взглянул на м еня и начал рассказывать историю КзылКия.
До революции здесь по склонам гл·инистых холмов, поросших полынью, бурьяном да колючкой, лепились шахтерские землянки. Шестнадцать часов в сутки работали шахтеры : спускались под землю задолго до ра,ссвета и выходили вечером, в темноте.
Отсюда и фамилия Солнышко - из прозвища. От воскресенья до воскресенья шахтеры не видали .ёI;Невного света. Молодой же ЛеонДОРО ГИ, ВСТРЕЧИ, Р АССКАЗЫ
35


тий Григорьевич в ту пору работал откатчиЕом, вьшозил уголь на-гор а . Возвращался в шахту, его и спрашивал и :
- Ну Е а к денек?
Он отвечал :
- Солнышко.
«Солнышко» да «солнышко», так и осталось за ним.
Входом в шахту служила дыра в земле. Сквозь эту «дудку» шахтер прямо на угольной бадье спускался в штольню, которая почти никак не вентилировал1ась, хотя глубина залегания угольных пла·стов .::.оходит здесь до двухсот м етров. Зады.:<-ансь без воздуха, лежа на животах,, иногда в лужах воды, забойщики прорубали кирками кривые
ШТ>реки.
«Шахтер в шахту опу•стился - с белым светом распростился ... »
Эти слова из старой горняцкой песни имели в Кзыл-Кия реальное значение. Каждую неделю бадья поднимала тела р аздавленных породою, задохнувшихся или умерших от истощения.
- В будни м ы работали, а по воскресеньям хоронили товар иЩ€Й,- р а·ссказывал Солнышко.
В Кзыл-Кия не было ни кладбища, ни попа. Покойников заколачивали в гробы, выстраивали рядами в часовенке. И каждое воскресенье ут-ро1м из Кзыл-Кия в город Скобелев (Фергану) на «кукушке» выезжала похоронная процессия.
И у всех провожающих, если была зима, в кармане лежали мочалки. Своей бани в Кзыл-Кия не было. Летом шахтеры купались неподалеку от поселка под водоладом. Зимой заодно с похоронами смывали с себя в городе недельную угольную грязь.
Интересно, что в 1 9 1 7 году шахтеры этого маленького пролетарского посел;ка, затерянного, словно песчинка, в глубине феодальной
Средней Азии, отозвали·сь забастовкой протеста на р асстрел июльской демонст,рации в Петрогра,Де.
Правда, отозвались с запо·зда·нием, так ка к номер большеви·стской газеты, посвященный этим событиям, проплутал больше месяца, прежде чем добрался в эдакую глушь. Солнышко был одним из вожаков заба·стов1ки.
Леонтий Григорьевич расокавывал о том, как после революции шахтеры с оружием в руках отстояли здесь совеТ>скую власть. Их поселок называли в ту пору «кзыл -кийской республикой».


И о том, как, отказывая себе в необходимом, шахтеры потом перестроили шахты. Ках научили горняцкому делу киргизов. Как многие р азъехались по кишл акам - помочь дехканам объединиться в артели. И как им там нелегко.
- А ты меня про что спр ашиваешь?! - запальчиво за·ключил он.- Про живот?! Ты раньше про сердце узнай! Ты мне лишнее дай!
А без необходимого я обойдусь!
Дня три после этого разговора Солнышко приглядывался ко мне.
Неожи1данно зазвал к себе. И на этот раз р азделал под орех на глазах всей семьи. У.садил за стол в горнице, налил чаю, положил на блюдечко вишневого варенья. С простодушным видом спросил:
- Значит, хочешь при·нести вред советской власти?
Я вздрогнул:
- Что вы? ! Почему?! Совсем не хочу!
- Нет, хочешь,- стр·ого сказал Солнышко.- Я тебя сразу понял.
Ты хочешь писать, что дала нам советская власть. Верно?
- Ну? - .сказал я, вопросительно глядя на него.
- А чего не дала - об этом молчок?
Я прсбормотал что-то нечленораздельное.


- Мычишь? - С⃜1ешливые огоньки зажглись в его глазах.- Мычи, мычи. Лучше не скажешь!
Я вспыхнул и встал, чтобы уйти. Но он с силой взял м еня за плечо и посадил обратно на стул.
- Подумай сам : что сделается на свете, если все будут писать про одну только сторону жизни?! Все перестанут верить во в⃝с,е. И наступит царство отчаянного пессимизьма! - (Так и произнес - с мягким знаком.)
- Почему? - удивился я.
- А потому! - Леонтий Григорьевич пристально поглядел на меня, как бы испытывая мою серьезность и искренность. И заговорил : -
Возьми врага ... пишет про нас одно плохое. Ну прочту я, прочтет другой. Отложит в сторону. Да еще посмеется: «Ну и брехня!» Но если кто пишет про нас только беленькое - вот от кого вред! Полагаешь, каждое твое печатное слово как застрянет в мозгах, так и останется: это, брат, все равно что верить в колдонство! Дураков мало ... Бывает, правда: когда вместе соберутся да друг под дружку подлаживаются - тогда ну чисто все дурак,и. А та,к сам по себе каждый умен, все знает, все понимает, на хлебной мякине не проведешь. Прочтет твою пи,санину, да и скажет: «Вот гад! Половины не сказал - побоял•ся! Того не написал, и того, и того ... » Будешь показывать одну сторону жизни - добьешь·ся, что все увидят только другую. А ежели и прочие станут вроде тебя в ту же сторону гнуть ... тогда все во всем разуверятся. Никаким,и статейками не уговоришь! Н ет, ты так напиши, чтобы все было: и рожье, и божье, и красное, и чер,ное, и серо-буро-малиновое! Нея как есть жизнь! Прочту я, прочтет другой, скажет: про меня тут правда - значит, и про других. Гляди на обе . стороны жизни - и станешь человек!
Так закончил Леонтий Григорьевич.
Я не сразу понял глубину оказанного им. Но жизнь нее чаще и чаще заставляла меня этот разговор вспоминать, и только м ного лет спустя я по-настоящему оценил его.


Леонтия Григорьевича Со.1нышко давно нет на свете. К руднику подкралась старость. Всюду стоят немые, нера,стущие терриконы выброшенной породы. Исчерпываются угольные богатства. А в городе все так же цветут вишни ...
Чем же лшву-r здесь люди? На что надею'Гся? Что впереди?
- Бсть еще шахта Джинджиган,- говорит
Анисимов.- Вот-вот должны пустить. Обязались к Первому м ая. Посл едняя шахта: больше не будет ...
Едем среди голых холмов за неоколько километров. Подъезжаем ...
Джинджиган - в переводе
«Скопище джинов»,
«Скопище чертей». Любую старую шахту можно бы именовать «скопищем чертей», когда из шахты выходила смена - черные от угольной пыли шахтеры.
Только не эту!
Есть люди, которые совестятся говорить о хорошем, чтобы не подумали про них плохо. Что ж, их тоже можно понять: слишком долго быJiо заведено о многом :vтолчать. Но неужели здесь, в городе Леонтия
Григорьевича Солнышко, ⃞ше стыдиться своего восхищения?! Это было бы тоже потерей стыда - ну хотя бы перед людьми, воздвигнувшими эту шахту.
Представьте: среди холмов - ·Современное трехэтажное здание.
Шахтеры величают его по старинке «баней». Но разве это баня? Н а втором и третьем этажах - р аздевалки с шкафами для каждого р абочего. Стены - из те:-.iно-зеленого и бел ого кафеля. Под ногами розаДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ


вые метлахские плитки : их делают тут же, в Кзыл-Кия, из той са·мой глины, что под ногами. Наtд шкафами трубы - одежду сушить.
Переодевшись в робу, шахтер спустится на первый этаж в вестибюль. Подойдет к витри·не световых сигналов. Ее зовут по стари·н•ке
«ламповая». Но не лам•пу возьм•ет тут шахтер, а ⃟жлючит сам себе свет - в шахту, на свое рабочее место.
И спустится по широким ступеня1м вни:з на работу ... Там, в шахте, угольные комбайны - самая современная техника.
Рядом с «баней» в высоком здании «копра» - два лифта для уголька. Прямо под кровлю здания подходят бункерные вагоны.
Выйдет шахl'ер после смены из своего «метро». Перед ни·м поблескивает длинный ряд моечных машин для сапог. Потом - в раздевалку.
Оставит р обу. И в баню - под душ. И тут кафель и ч·истота. Наконец через другую дверь - во вторую раздевалку, где обычная его одежда.
Надел костюм. Выключил свой свет в «л амповой». И чи·стый, в белой рубашк·е - прямо хоть на футбол или в кино!
Хорошо! Но что дальше? Дальше-то что? Джинджиганского уголька ведь ненадолго хватит. Спрашинаю Анисимова.
Глаза его стали строгими - щеки смеются. Серьезен. Серьезней нельзя."
- Да вот построят рудоремонтный завод на базе наших м астереких. Будем ремонтировать горное оборудование для в·сей Средней
Азии. И, кроые того, есть мысль (решения пока нет) воздвигнуть у нас еще один завод на несколько тысяч р абочих: тогда займем всех.
Конечно, завод или что-нибудь другое, а строить придется. Не б росать же хороший город со сложившимся р абочим коллективом, с высокой техникой, с шахтерскими традициями, с больницами, библиотеками,
Дворцом культуры, музыкальной школой, горным техникумом, с историей, которой гордятся.
И нее же грустно, что нсему приходит конец. И что надо думать, как его отдалить ...

15 апреля.
А ндижан.


15 апреля.
А ндижан.

Длинный день.
С утра казалось - в Фергане должен пойти дождь. У каждого облаЕа была серебряная подхладка. А с запада надвигала·сь темнота туч.
Поехали по городу. Несколько раз останавливали машину во
Фрунзенском новом жилом маосиве. Дома здесь куда веселей Чиланзара (ташкентских Черемушек) .
Любуясь разноцветной окраской домов и национальными орнаментами на них, вспомнил, ка·к некогда приезжи м пока·зывали здесь достопримечательность совсем другого рода. Но тоже дом.
Жил-был в Скобелеве до революции офиuер. Поехал на охоту в
Алайскую долину. И умудрил,ся там продать киргизам эту самую
Алайскую долину за тысячу рублей. «Алайская царица»
КурбанДжан-Дотхо, простодушная старая киргизка, сочла его погоны и мундир достаточной гарантией.
Офиuер составил шуточный до•кумент, по которому зна'Чилось, что он, такой-то, продает Алайскую долину в:vесте с ее ручьями, трав·ами и камнями. С таким же успехом он мог заодно продать ей Ферганскую долину с ее городами и реками. И вообще весь Туркестанский край.
Когда проделка офицера выя-снилась, царские чиновники весело поо1еялись. Шутник отделал·ся двадцатью сутками гауптвахты. И по-

38
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


том за эту тысячу .рублей построил себе роскошный по тому времени дом. ( Где теперь этот дом? И не отыщешь.)
Проезжая мимо текстильного комбината (почти такого же громадного, как ташкентский ) , вспомнил другую историю подобного же рода. О первом скобелевском «тек·стильщике», если его можно так назвать.
Жил -был в Скобелене чиновник, ничем не примечательный. Тихий, нез аметный, перепи·сывал какие-то бумаги в губернской канцелярии. И возмечтал, чтобы о нем заговорил весь город. Стал разводить в своем маленьком домике пауков-крестовиков. Сыпал на подоконниках и полу крошки и сладости, чтобы привлеч⃠ мух. Помогал паукам : ловил м ух и швырял в паутину, е ю б ыл и затканы все углы его дома.
Паутину выматывал из живых пауков, наловчился. Тратил на это долгие вечера и воскресенья. Из паутинок сучил нитки. Копил их несколько лет. Н аконец соткал себе материю, сшил сорочку. И достиг вершин сла вы в своем Скобелеве: его приглашали в лучшие дома показать гостям сорочку из паутины крестовиков. Смешные времена, жал1кая слава. Да и надолго ли ему хватило ее?
Заехали мы посмотреть вырытое молодежью Комсомоль·окое озеро
(сейчас без воды, купальный сезон не начался) . Какой-то м естный житель сказал мне:
- У нефтяников озеро л учше.
И мы поехали на новый ферганский н ефтеперер абатывающий завод.
Бывает, сам смотришь - перевернут, взволнован. Пробуешь потом рассказать - собеседник зевнет .разок-другой, да и перебьет тебя вопросом про свое. Не берусь подробно описывать нефтезавод. Только несколько штрихов.
Рафаил Айрапетович Ш ахназаров - директор нефтеза:вода, молодой, спортивного вида, с юмором - говорил:
- Как-то один корреспондент попросил : «Покажите мне нефть или нефтепродукты». Не можем - все в трубах.
По трубам прих одит, по трубам уходит. Живой нефти нигде нет - не м ожем показать!


По трубам прих одит, по трубам уходит. Живой нефти нигде нет - не м ожем показать!
Пред:ста вьте себе, что кому-то пришла в голову мысль вынести нз химической лабор атории нее приборы на колоссальнейший д·вор и расставить их в трехстах шагах один от другого. З атем он позвал обыкновенного чародея. Тот взмахнул волшебной палочкой, каждый прибор увеличи.1ся в деся11ки раз и стал называться уже не прибором, а установкой. Еще раз взмахнул палочкой - и над каждым прибором выросла крыша. А чистота так и осталась л абораторная. Проложите между этим и приборами-установками трубы разной формы и величины - и перед вами картина ферганского нефтезавода.
Внутри каждой установки вмонтирована комна11ка, в ней пульт управления. За стеклами стрелки, устремленные к uифрам. Перед пультом пять-шесть человек, включая ремонтников. Вот и все люди.
В ыехали с завода. Дорога - вдоль и·скусственного озера. Вода - как пемза: ее серая поверхность вся в уколах тысяч игл дождя. Но в воздухе его не видишь - такой мелкий дождик. Ощущаешь влагу только кожей лиuа ...
- Это наш пожарный водоем ... - усмехнулся Ш ахназ⃡.ров.- Денег на озеро не давали. Раздобыли деньжат на пожарныи водоем.
Пусть называется хоть якорной стоянкой подводных судов-! Не все ли равно?!
Распрощался с Шахназаровым у широкой трубы нефтепровод? ,


ухоJ,ящей в степь. Я приложил ухо к трубе. Она жила, дышала, слышно было, как движется по ней тяжелая нефтяная струя.
И я решил сегодня же поехать навстречу этой струе, на один из новых нефтяных промыслов (их выросло много в Ферганской долине) .
Пожалуй, лучше всего (все равно ехать в Андижан) завернуть по пути на промысел с тем же именем Андижан, где, если верить тому, что нам рассказывали, на нас глядит техника будущего.
В ернули·сь в Фергану за чемо.:rаном. И сплошным садом, непрерьшной цепью селений поехали через Маргелан, Ташлак ...
В Маргелане, у поворота на Андижа;н, Арип глянул на громадный плакат: «Руль шоферу я не дам, если выпил он хоть грамм» - и пре · зрительно отвернулся. К нему не относится : спиртного в рот не берет.
В придорожной чайхане, где остановились выпить по пиале чая, прочел .на стене: « Кто вырастит одно тутовое дерево - будет жить сто лет».
Коленопреклоненно относятся здесь к деревьям. Вдоль шоссе - тутовники, тополя, карагачи у чайхан. Кой-где огромные стволы таловых деревьев, так перекрученные, будто какие-то проезжие великаны, забавляясь, хотели завязать их в узлы, да и перекрутили.
Весело ехать сред'и этих широколиственных стен !
Уже у Ленинска м ы почувствовали, что въехали в нефтяной район.
В ·селениях среди м олоденькой красноватой листвы виноградников увидели газовые трубы, тянущиеся •К жилым домам.
От Ленинска свернули на Хаджиабад ...
Я жил в Баку, знаю промыслы. З апах нефти доставляет мне наслаждение. Это запах юности. Когда дело касается техники нефтедобычи, меня трудно чем-нибудь удивить. Но даже самые ·смелые мечты инженерной мысли той поры не осмелились бы взлететь
.к тому, что увидел я своими глазами, когда мы въехали на промысел Андижан.


.к тому, что увидел я своими глазами, когда мы въехали на промысел Андижан.
Среди пологих серо-зеленых холмов на почтительном р аестояняи одна от другой работают качалки глубинных на·сосов - вверх-вниз, вверх-вниз. Но людей ... Хоть бы одна душа ! Только трубы, да СУ'СЛИК1f, да птицы, да наша «волга», пробирающаяся по дороге, петляющей среди холмов. И на всех, даже самых дальних холмах - легчайшие ажурные вышки и -работающие .качалки.
Километров двадцать едешь - из-за холмов вырастают новые ходмы, и на них тоже такие же легкие вышки. И всюду чья-то невиди1мая рука нажим ает на поперечную планку качалки - вверх-вниз, вверхвниз ... В·прочем, были екважины (и это объя·снилось потом) , где качалки застыли в неподвижности.
Арип простодушно спросил:
- А где же люди?
И поразился, что людей нет. Даже не поверил сперва. Потом до.1- го щелкал языком и качал головой.
Вид промысла вернул меня к юности, к Баку, к тем года1м, когда я учился в Азербайджанском университете. Его готические корпуса с черепичными крышами стоят в Баку и поныне.
В этом здании я слышал последнюю лекцию поэта Вячеслава
Иванова - перед тем как он уехал в Ита.1ию. В этом здании, макая кисть в красную краску, писал я плакат о предстоящем вечере Сергея Есенина.
Было так. Осенью 1 924 года Есенин приехал в Баку. Мы - я и
Шурка Полецветов - от имени студенческой литературной группы пригл асили Есенина выступить у нас. З атея эта не обошлась без тра гикомического приключения. В день его выступления, когда наши объяв
.ения уже зам анчиво пестрели в коридор ах университета, м ы увидеrrи


в горо.:.е печатные афиши, извеща•вшие, что в этот самый день, в тот же самый час в Азербайджанском театре оперы состоит·ся вечер Есенина и Хольцшмита.
Сраженные таким надувательством, мы побежали в гостини цу
«Старая Европа», rще жил Бсенин. Он только что проснулся и умывался, склонившись над мраморным умывальником, когда мы постучались и вошли. Лицо его было еще чуть припухшим после сна.
С удивлением уставился на нас. Шурка ему нее вьшожил :
- Вы же обещали! .. Мы уже и плакаты р азвесили! ..
Уразумев из сбивчивых слов Шурки, в чем дело, Есенин рассвирепел. Оказал·ось, Хольцшмит приставал к нему, но Есенин наотрез отказался с ним выступать. И вот (Сергей Александрович только от нас это узнал) Хольцшмит поставил его перед свершившимся фактом : как виJ,но, сговорился с администрацией театра и заказал афиши.
Из слов Есенина мы поняли, что Хольцшмит - минский поэт, по профессии не то цирковой борец, не то боксер.
Что «лечит женщин стихами». И его образ сразу стал нам отвратителен. Тут отворилась дверь, и на пороге появился сам Хольцшмит. Есенин сразу же накинулся на него. Тот слушал, сбычась и иронически щурясь.
Это окончательно вывело Есенина из себя. Он схватил пустую бутылку и швырнул об пол прямо у ног Хольцшмита. Бутылка разбилась в.:.ребезги. Хольцшмит по-медвежьи повернулся, вышел и прикрыл за собой дверь с такой силой, что вырвал ручку. Вторая медная половинка ее вывалилась внутрь комнаты на пол.
Наступила тишина. Мы сидели на диване, ошеломленные. Есенин поглядел на нас. В его светлых глазах сверкнуло веселье. Он сказал:
- Вам обещал, у вас и буду выступать!
И действительно приехал к нам.
А в театре был скандал. Публике возвращали деньги за билеты. Хольцшмит из горо.:.а предусмотрительно скрылся.
Читал стихи Есенин прекрасно, без модных в ту пору эффектов.
Слышал потом его еще несколько р аз на собраниях литературной группы в редакции газеты «Бакинский р абочий».
Закроет глаза, прислонится спиной к косяку двери и читает негромко, нараспев, по-своему, по-особому окрашивая каждый стих.


Закроет глаза, прислонится спиной к косяку двери и читает негромко, нараспев, по-своему, по-особому окрашивая каждый стих.
В напряженном месте вдруг открывает глаза, как бы усиливая взглядом смысл самого важного, самого весомого слова. И опять прикроет веки, будто уйдет ь,rутрь ... Впечатление на нею жизнь ...


Уж коли взялся я рассказывать про Баку, надо р ассказать и о
Маяковском. Видел Владимира Владимирови·ча недолго - :всего несколько дней.

Чуть-чуть о Маяковском

В конце 1 927 года Маяковский приехал в Баку. Его встретили, в общем, не очень-то дружелюбно. Это было время, когда в центральн ы х газетах и журналах нападки на Маяковского стали обычными.
Я учился в университете и р аботал в бакинской газете «Молодой рабочий». Маяковского мы любили, стихи знали наизусть. Ко дню его приезда тиснули несколько его стихотворений и статью о его творчестве. Ее написал я. В конце «литературной страницы» б ыло объявление об очередном собрании литrруппы.
На это-то собрание - в разгар чтений и споров - в продымленную нашу комнатушку неожиданно вошел Маяковский, пригнувшись, чтобы не стукнуться лбом о низкую пркюлоку р едакционных дверей.

ДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ

Все вскочили. Он на·с усадил:
- Продолжайте р аботу!

4 1


И мы стали продолжать. Но какая была р абота, когда среди на·с сидел Маяковский!
Решивши·сь ·Первым принять огонь на себя, я прочел стихотворение
«Бронепоез,д». И Влади1мир Владимирович стал разбирать - стро11ш, рифмы, созвучия". разбирать, как умел только он. Это был уро·к, «!ШК делать стихи».
После меня читал и другие. Каждую строку Владимир Вл адюшрович р азбирал так же подробно, показывая, как шатки, как случайны слова в наших стихах. Н а·конец и сам прочел стихотворение «Нашему юношеству»: «На ·сотни эстрад бросает меня ... » и т. д. Проче.'1 и сказал:
- Придирайтесь!
Мы честно придирались. Он оборонялся. На всю ЖИЗtfЬ вынес я с этого l!iHЯ понимание, что поэзия - колоссальный труд по строительству слов, требующий и опециальных знаний, и отточенного слуха.
Двоих из нас, читавших в тот вечер - меня и Георгия Строганова
(того, который потом писал тексты песен для Бейбутова) ,- Маяковский выбрал: выступал с нами на заводах и в клубах. По два-три высту1пления в день. Прочтет стишок Строганов, прочту я, пото'1 вечер ведет Маяконский.
Тогда мы не задавались вопрос-ом, почему Маяковский для ·совместных выступлений, разговоров о поэзии, поездок на заводы выбрал нас, двух начинающих. Как и пол ожено в юности, '1Ы приписали это собственным дост·оинствам. Лишь много позже понял : это было слеJ: ствием одиночества.
В то время о Маяков·ском писали: одни - что стихи его непонятны народу, другие - что он «кончил•ся»,
«иописался»,
«ничего выдающегося больше не создаст».
В Средней Азии говорят: «Величина башни измеряе'Гся длиной ее тени, величина человека - числом завистников». М.аяковский был великано м : ни у кого не было такого количества завистников, кгк у него.
В литературных салонах смаковалась грязная брошюрка како·го-то
Альвека, доказывавшего (идиотизм этого сейчас и младенцу ясен ) , что
Маяковский нсего л ишь «обокрал» Хлебникова.


Альвека, доказывавшего (идиотизм этого сейчас и младенцу ясен ) , что
Маяковский нсего л ишь «обокрал» Хлебникова.
В нашем отношении к нему Владимир Владимирович по крайней мере мог быть уверен. Понимал, что мы, двое мальчишек, влюбленных в его стихи, не держим камня за пазухой. И это - возможность и·скреннего общения - было для него кое-чем. Вот и таскал нас с собою.
В доках имени Парижской коммуны и на заводе имени лейтенанта
Шмидта Маяковский проводил голосование. Это бьиrо ответом тем, кто утверждал, что стихи его непонятны на роду.
Стоя посреди цеха на перевернутом ящике,
Маяковский читаJl стихи. И в конце спросил:
Всем понятно?
- Понятно".- зазвучали голоса.
- Кто мои стихи понял - поднимите руку!
Поднялась тысяча рук.
- Кто не понял?
Поднялась одна рука. Опять же библиотекарь! Вот она - преднамеренная нелюбовь!
.
После выступления в доках мы шли по заснеженному приморскому бульвару. Владимир Владимирович развивал перед нами свою излюбленную мысль о необходимости работать в газете, писать стихи на злобу дня.


Я - в ту пору был Маяковскому по плечо,- гJiянув снизу вверх, спросил :
- А как же тогда Пастернак?
Я любил стихи Пастернака. Знал, что и
Маяковский их любит.
Поглядев на меня с высоты своего роста, ВJ1адимир Владимирович сказал :
- Пастернак - особое дело.
И на мгновенье умолк. Это «особое дело» так на всю жизнь и застряло во м не. Теперь-то я знаю: настоящая поэзия вся «особое дело».
Как и поэзия самого Маяковского.
Поразило меня в те дни и то, что я увидел двух Маяковских, совсем разных. Один - тот, что разговаривал с нами и выступал на заводах, был сдержан, серьезен, всем интересовался. И если острил, так не зло.
Но когда Владимир Владимирович вышел на сцену Дворца азербайджанской культуры, куда бакинская публика пришла на его платный вечер, ожидая скандала, его было не узнать.
Явно вызывающим жестом снял пиджак, повесил на спию-:у стула.
И распрямился, молча оглядывая зал. Гладиатор, готовый сразиться с бандой пошляков! Он ОГJ1Ядывал ряды, где уже начали свистеть и топать ногами. И внезапно покрыл весь зал своим могучим басом.
Был у нас такой студент, считал себя знатоком искусства. В середине вечера, когда Владимир Владимирович стал отвечать на записки, он визгливо закричал:
- Маяковский! Вы не оправдали наших надежд!
- Зато я оправдал надежды моих родителей,- спокойно парировал Маяковский.
Зал отозвался свистом, смехом, воплями.
Не запомнил других острот, а их было множество. Зал бесновался и выл. Особенно остроумны были ответы на записки.
Наутро следующего дня зашел я за Маяковским в гостиницу. И застал такую картину. На столе, диване, стульях разложены записки - те, что вчера получил.
Перехватив мой взгляд, Владимир Владимирович усмехнулся:
- К драке примериваюсь!
Оказалось, после каждого вечера готовится к следующему. Сразу отвечал на записку, если ответ напрашивался на язык, либо если был заранее готов: м ногие записки ведь повторяются!


Тогда меня совершенно покорило его отношение к бою как к бою, а не к болтовне. Остроумнейший из полемистов, Маяковский не полагался только на находчивость. О н знал, что и тут необходим труд.
В следующий раз мне пришлось встретиться с Маяковским совсе₻1 незадолго до его смерти. В Ленинграде.
Пришел на вечер Маяковского в Дом печати на Фонтанке: на его выставку «20 лет работы». Он читал «Во весь голос». И что было удивительно: не отвечал на выкрики и реплики с места. Это было до того не похоже на него. Кончил читать. И к выходу. Во дворе заметил меня, потянул за руку и буквально втащил в свою машину, стоявшую у подъезда.
В м ашине еще кто-то сидел. Но я был так поглощен разговором с
Владимиром Владимировичем, что не разглядел кто.
Он ехал на Васильевский остров в университет выступать. Там его ждали: выступал уже в университете накануне, но днем - большинство студентов не смогло попасть. и его попросили выступить еще раз.
По пути в университет расспрашивал, что делаю в Ленинграде, что пишу. Неожиданно спросил:


ДОРО ГИ,
ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
43

- Об Усманове написал?
Фантастическая память! В Баку я рассказывал ему много историй.
Ему понравилась история про Усманова ( расскажу ее дальше) . Тогда он сказал:
- И нам, м астеровым слова, иногда приходится так, как твоему
Усм анову ...
И в университете Маяковский читал «Во весь голос». И там у его ног бились взволнованные выкрики. А он стоял глыбой - и ни слова в ответ. Таким его и запомнил.

*
*
*


Арипу надоело ждать, просигналил. Я вернулся к машине. Поехали. И опять - ни души. Опять справа и слева от дороги ажурные вышки и работающие качалки - вверх-вниз, вверх-вниз ...
Только при въезде в поселок промысла мы встретили первых людей.
Трактор проволок навстречу нам доми к на колесах - это проехали мастера подземного ремонта со своим передвижным жильем и инструментами. А м ы нырнули под перекинутые через дорогу трубы нефтепровода и въехали в зеленый поселок.
Налетел порыв ветра. И макушки тоненьких топольков пригнулись.
И откинулись назад. И снова пригнулись, шумя молодыми листочками.
И брызнули крупные капли дождя. Опять дождь? Ну и весна !
В маленькой ком натке у пульта управления промыслом работает смена - два человека. Всего двое с помощью радиоволн управляют пром ыслом, на котором больше пятисот скважин выдают нефть.
Главный инженер промысла Зарип Дехканович Салиев растолковывает нам, что тут к чему. Окно слегка дребезжит, по нему хлещет дождь.
- Промысел Андижан первый в СССР перешел на полное телеуправление,- говорит он.- Б ыло это в пятьдесят восьмом году.
Шесть лет назад!
- Эта вот система телемеханики ЦКУ-2 р азработана тоже в Ферганской долине - на п ромысле Южный Алым шик.
Мы слушаем его, переминаемся с ноги на ногу, почтительно глядим на пульт управления. А он рассказывает житейскую историю, которая могла бы показаться печальной, если бы не была смешной.
Работают на промысле Андижан два изобретателя, два человека из того племени людей, о котор ых в Узбекистане говорят, что они могут заставить цвести розы на стальной наковальне.
Сконструировали они
(при участии научных сотрудников И нститута нефти в Москве) автомат: в малодебитных скважинах он останавливает работу качалки. Когда пласт накопит достаточно нефти - автом ат опять включает качалку.


Алехин и Писарик - вот фамилии этих двоих. Обычная история: они понимали в технике, но далеко не все понимали в людях. И совершили грубую ошибку. Они не только изобрели, но и сумели изготовить свой автомат и поставить его на промысле. И лишь после того, как убедились в его безотказной р аботе, подали чертежи в Комитет по изобретательству.
А по правилам этого самого Комитета, если изобретение уже освоено - его просто-напросто не принимают. И поэтому изобретатели не получили авторского свидетельства.
Изобретение сыграло, по всеобщим свидетельствам, «громадную» роль в автоматизации промысла. Автомат освободил качалки от лишней работы, экономя энергию. Качество нефти бла годаря автомату резко повысилось, так как нефть при более мощном пласте освобождалась от прорывов газа.


44
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

Но изобретение изобретением, а правила правилами. На то они и правила, чтобы их выполнять. Мыслительные способности человека при этом в расчет не принимаются.
Когда находишься в храме новой техники, глупость, да еще глупость свысока, возмущает тысячекрат.
На том же пульте прибор, следящий за работой другого автомата - тоже детища Алехина и Писарика. Этот автомат берет пробы и определяет проuент воды в нефти. Раньше, чтобы взять пробу, останавливали качалку. Теперь автомат берет пробы каждый час, не прерывая работы насоса.
Его изобретатели уже овладели премудростью: все сделали по правилам, свидетельство получили. И обрели тот минимум жизненного скептицизма, без которого иногда, к сожалению, трудно бывает жить на

свете.
Обидно, что об этом приходится думать именно здесь!
Я был потрясен, увидев телединамоскопирование. Оно изобретено не тут, но приспособлено к системе UKY-2 именно на этом промысле.
Стоишь перед специальным пультом, перед тобой мечется на молочнобелом экране светящийся шарик. Мечется стремительно, оставляя позади зеленые полосы, неожидан ные на первый взгляд.
По рисунку этих кривых (таблиuа их тут же - на стене) видно, как работает скважина - нормально или нет. И где изъян.
До сих пор я заворожен этим зрелищем. Все остальные впечатления сегодня были где-то поверх чувств.
Перед глазами и сейчас мечущийся шарик с загадочной зеленой скорописью. В ушах звук тяжелой нефтяной струи, движущейся по трубе. И запах нефти в ноздрях.
Многое видел сегодня, и все же главное впечатление дня - это'

16 апреля.
А ндижан.


16 апреля.
А ндижан.

Вот история, которую я рассказывал Маяковскому.
Было это тут, в Андижане. Но прежде о тЬм, как я попал сюда и что здесь делал.
Весна 1 923 года. Перешел я в девятый класс. Начались каникулы.
Из Ташкента в Ферганскую долину отправлялся особый отряд по борьбе с басмачами. Молодежный отряд. Узнал случайно.
Побежал.
Запыхавшись, упросил взять и меня. Посмеялись, но взяли.
В А ндижане в штабе полка взглянули на меня строго. Пятнадцать лет. Низенький. Говорит дискантом. Комиссар дальше меня не пустил.
Оставил при штабе вестовым.
Жил я в казарме, ходил в шинели (до пят! ) . НаучиJiся чистить коня. Развозил пакеты. И чувствовал себя орудием высшей справедливости, хоть басмачей и не rзидел. Только пленных.
Был у нас Усманов - прекрасный наездник, любитель и знаток лошадей. Басмачи напали на его родное селение, сожгли его и угнала с собой гордость Усманова - жеребца Гырата, названного так (теперь-то я знаю) в честь легендарного коня богатыря Героглы. Жажда отомстить бандитам привела его к нам.
Усма нов снискал общее уважение своей прямотой. Но одно служило поводом для постоянных шуток: присутствуя в качестве переводчика н а допросе пленных, он неизменно задавал и м и свой вопрос, вопрос о Гырате. Собирая сведения, он всегда знал точно, где, в каких горах пасется его конь и какой бас:\1а,1 им владеет. Заветнейшей мечтой его было встретиться с этим бао1ачом и тогда ... Нет, тогда он, Усманов, стреля·₼ ::,

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
45


не станет. Он поднимет обеими рукам и корук - длинный шест с волосяным арканом, всегда притороченный к его седлу,- настигнет басмача, набросит корук ему на шею, стащит с седла и с позором поволочит по земле.
Случай распорядился иначе. Однажды Гырата в стычке с басмачами отбило другое соединение Красной Армии. Узнав об этом, Усманов возликовал и отправился за своим конем.
Н о командиру части, отбившей Гырата, скакун самому пришелся по сердцу. Захватил его в бою и отдавать не хотел.
Усманов не раз ездил к нему, тщетно упрашивал, умолял, пытался выкупить коня, обменять на других лошадей. И в конце концов как-то ночью Гырата украл.
А дальше уже не случай, а простая логика событий привела Усм J  нова на скамью подсудимых. Его судил реввоентрибунал з а кражу конн.
Весь наш эскадрон поехал выручать Усманова. И ؑ1Ы выручили бы его, ибо еще до суда объяснили трибуналу, в чеl\1 дело. И знали заранее:
Усманова оправдают и коня ему вернут. Но сам Усманов об этом не знал.
И то ли потому, что в сознании его никак не укладывалось, что судят за собственного коня, то ли просто не вынес позора (суд происходил откр ыто в красной чайхане, вокруг которой толпился народ) - словом, пока прокурор читал обвинительное заключение, а Гырат в качестве вещественного доказательства стоял у чайханы, мирно отмахиваясь хвостом от мух, Усманов вдруг вскочил на него, гикнул и, подняв клубы пыли, прежде, чем мы успели опомниться, скрылся из виду.
Погоня его не догнала.
Дело приняло серьезный оборот. За побег с реввоентрибунала Усманову теперь грозило суровое наказание.
Поиски Усманова ни к чему не привели. В штабе полка сложилось м нение, что ушел к басмачам. В этом не было бы ничего удивительного.
В те времена случалось, что человек, даже яростно рубившийся с басмачами, сам оказывался скрытым басмачом, принадлежавшим к другой группировке, враждующей с первой.


Но нам, знавшим ближе Усманова, как-то не верилось. И мы в душ2 посмеивались над командиром эскадрона, который, и сам в это не веря, все же на допросе пленных для порядка спрашивал их об Усманове.
Так продолжалось до тех пор, пока наш командир, скорей в шутку, чем всерьез, не задал одному з ахваченному в стычке басмачу излюбленный вопрос самого Усманова: вопрос о Гырате. Тот неожиданно сказал, что на Гырате ездит Палванкуль - главарь одной из небольших басмаческих шаек, совершавших набеги из глубины гор.
Эта весть опечалила нас. Было ясно, что с Усмановым приключилась беда, скорей всего нет в живых, раз конь в чужих руках.
Прошел месяu. Однажды ночью в августе я проснулся от конскuго ржанья и того характерного гула, за которым угадываешь слитное дыхание множества лошадей. В ыбежав из казармы, увидел в призрачном свете луны целый табун.
Наш командир стоял на крыльце, а перед ним ... Перед ним навытяжку ... Усманов!
Поблескивая белыми зубами, он кончал докладывать командиру:
- ... У них больше ста сабель и ни одного коня!
То, что сделал Усманов, было и впрямь удивительным. Ускакав в го памятное утро с суда, он решил угнать у басмачей табун и привести на суд вместо своего Гырата.
П риехал к басм ачам. Чтобы завоевать доверие, в первый же денL подарил Гырата главарю шайки. Когда басмачи привыкли к Усманову,


46
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

он вызвался однажды пасти лошадей и той же ночью угнал весь табу1-1 вместе с Гыратом.
Спустя полчаса после прибытия табуна наш горнист проиграл боевую тревогу. Усм анов в качестве проводника повел эскадрон в горы.
Шайка Палванкуля была р азбита в ожесточенном, хотя и короткоl\1 бою. И р азбежавшиеся басмачи потом б ыстро переловлены поодиночке.
Остается сказать еще, что через несколько дней Усманова опять судил реввоентрибунал. «Принимая во внимание смягчающие обстоятель₽ ства», трибунал ограничился двадцатью сутками гауптвахты.
А когда Усманов с гауптвахты вышел, наш командир выстроил эскадрон, объявил Усманову от имени командования благодарность и вручил именные золотые часы.

Смерть птицы


В том же двадцать третьем году я шел мимо ряда чайхан на Cтapol\l базаре в Андижане и возле одной увидел толпу. Подошел. Протискался.
На помосте чайханы густо сидели узбеки в своих халатах, чалмах и тюбетейках. По обрывкам узбекских слов, которые тогда уже знал, понял: только что кончился бой перепелов.
Страсти еще не улеглись. И если люди и не говорили хором, так только потому, что народный обычай не разрешает говорить всем сразу.
Как всегда, на помосте сидели две партии - друг против друга.
Каждая ставила деньги за своего перепела. Тут же в клетке шевелился перепел-победитель.
Во главе проигравшей партии сидел старик с реденькой бородкой. в железны х очках и чалме, судя по общему уважению - опытный бида"' набоз, специалист по перепелиным боям .
Во главе выигравшей - сравнительно молодой узбек ( а может, таджик) , красивый, хотя и рябой, со сросшимися густыми бровями, из-под которых насмешливо глядели глаза. Он подшучивал над проигравшими.
Но я не настолько знал язык, чтобы понимать его остроты.
Вдруг к старику подошел какой-то ремесленник - лоб повязан платком, на плечах простой халат. Вынул из своего рукава перепела. И молча протянул старику. Тот не спеша взял птицу за ножки. Не говоря ни слова, стал р азглядывать. Рябой биданабоз искоса взглянул и лениво усмехнулся. Перепел выглядел жалким, тщедушным.
О бычно в клетке перепел втягивает голову, свешивает хвост прямо и делается шарообразным. При каждом шаге словно бы кивает. Кажете; толстым и важным. Но когда его извлекают из рукава со слипшимися перьями и он испуганно вертит головой, обнажая ржаво-бурое горлышко, перепел выглядит маленьким и н₾счастным.
Поэтому я б ыл удивлен, когда, протянув птицу обратно, старик ска· зал ремес.11еннику:
- Твоему перепелу цены нет! Всех победит. Его надо подержать в темноте еще дня четыре. Да кормить".
Он сказал чем, но я не понял.
Тут рябой биданабоз пошел в атаку. Он направлял уколы своих острот не на старика - на перепела. Но косвенно слова его относились к старику сопернику.


- Ежели волк не сожрет, коза до Мекки дойдет,- образец его насмешливого красноречия.
Он всячески р аззадоривал старика, пока тот опять не протянул руку


к ремесленнику и взял перепела. Рябой насмешливо поблескивал гл:: зами. А старик испытующе р азглядывал и разглядывал птицу. Дул в

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
47


маховые перья и под брюшко. Провел пальцем по серому роговому клюву. Потом поднял голову и сказал:
- Собирайте!
Это значило, что готов сейчас же этого перепела выпустить в бой, отвечать за него всем своим авторитетом.
Пронесся говор. Рябой биданабоз иже взял перепела, мельком оглядел, вернул старику. И развязал пояс. Вытащив из него пачку бум ажных червонцев, он небрежным жестом положил их на помост. И тотчас же со всех сторон к нему потянулись руки с деньгами. По количеству рук я понял, что его перепел - знаменитый боец, имеющий прочную славу победителя многих поединков.
Тщательно пересчитав деньги, рябой объявил ставку. Не помню цифру, помню: огромность ее поразила всех.
Старик повернулся к ремесленнику - хозяину перепела, спросил, сколько поставит тот. Ремесленник смущенно выложил пять измятых рублевых бумажек.
Старик с сожалением, почти с укоризной сказал:
- Вырастил такого бойца, а денег нет ... Жаль!
И повернулся к людям .
Кой-кто начал класть перед н и м по одной, п о две бумажки. Видно было, что в авторитет стар ика верят. Но слава того перепела заставляла людей опасаться делать крупные ставки.
В результате кучка денег перед стариком оказалась ничтожно мала по сравнению с тем, сколько собрали противники. Бою явно не суждено было состояться.
Вот тут-то старик всех удивил. Извлек из своего шелкового пояса солидную стопку денег. Подсчитал. Положил на помост. Потом развернул пояс еще на один оборот, вынул какие-то бумаги - оказалось, доку-· менты на владение домом и садом.
Односложно сказал об этом. Над чайханой пронесся вздох изумления. Из соседних чайхан повалил народ.
Наконец оба биданабоза особым движением подбросили перепелов друг к другу. И возгорелся бой. Толпа, тесно сгрудившись, не дышала.
На карту была поставлена жизнь и судьба старика. Даже перешептываться опасались, чтобы не потревожить дерущихся птиц.


На карту была поставлена жизнь и судьба старика. Даже перешептываться опасались, чтобы не потревожить дерущихся птиц.
Взъерошенные, остервенелые, с глазами светлыми, но от ярости ставшими буро-красными, перепел а наскакивали один на другого, норовя клювом угодить друг другу в голову. Наскакивая, они чуть приоткрывали крылышки.
Сразу стало видно - достойные соперники! На своих тонких ножках с длинными п альцами без шпорцев они прыгали по войлоку, разостланному на помосте, иногда превращаясь в два осатанелых вертящихся шара, взлетрли и опускались опять, не прер ывая драки ни на секунду.
Вдруг старик протянул обе руки и, прикрыв голову своего перепела ладонью, другой взял его под брюшко и вывел из боя. Все оживились, громко заговорили, принялись за чаепитие.
По условиям перепелиных боев каждый биданабоз, чтоб ы дать отдых своей птиuе, может взять ее. Но в течение всего боя и меет право сделать это не больше трех раз.
Спустя несколько минут бой возобновился. Опять все сидели не


дыша.
Любитель зрелищ, я с детства завидую людям, видавшим бой быков.
Взмах плаща тореро мне довелось видеть лишь на экране. И может быть, потому, что при этом не было главного - заражающего волнения толпы, выход матадора и удар шпагой в шею быка, когда из-под шпаги хлынула кровь, вызвали во rше только отвращение. Этq было простое убийство.

48
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


48
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

Н а петушиных боях приходиJ1ось бывать. Острое зрелище. Почти такое же острое, как бега,- когда идет заезд знаменитого рысака и вместе с ним бежит «темная», невесть откуда взявшаяся лошадка, от которой все ждут чуда.
Но тот перепелиный бой в Андижане превосходил по азарту все, что я могу вспомнить. Никакими словами не передать степень напряжения этого боя. Очень скоро всем стало видно, что перепел рябого дрался с большей ловкостью. Да и по силе он явно превосходил.
И старик и рябой по очереди брали своих птиц, давая им короткий отдых. Причем последние два р аза старик брал перепела, спасая его в опасный момент. Рябой же брал перепела скорей из вежливости. Чтобы все видели: уважает седины. И это усиливало общий азарт.
Наконец перепеJI рябого изловчился и клюнул противника в глаз.
Глаз сразу вытек. Но перепел ремесленника не прекратил битвы.
Он продолжал сражаться и с одним глазом. Видно было, что с каж· дым мгновением слабел. Слабел, но сражался!
Все сидели бледные. Чаще и чаще перепел рябого нападал, а тот, второй, только изворачивался. В следующую секунду перепел ремесленника и сам нападал. Но тут же получал отпор - клювом в голову. Удары в голову становились все сильнее. И хоть каждый удар был бесшумным, он звучал, как барабан, исторгая из сотен глоток клокочущий вздох.
Вдруг перепел ремесленника упал. Все на помосте вскочили, чтобы лучше видеть. Перепел вновь встал на ножки, стремительно бросился на противника. Но, не долетев до него, упал опять. Голова его откинулась.
В клюве показалась капля крови.
Не вздох, а стон прокатился по чайхане. Все не двигались с местэ.
В наступившей тишине я увидел : рябой биданабоз протянул руку к кучке денег, лежавшей перед ним, и подвинул ее старику.
Жест великодушия? Он показался мне фальшивым. Но старик как ни в чем не бывало вынул из кучки червонец, подозвал чайханщика.
- Возьми ... - п ротянул червонец.- В ыкопай могилу и похорони


с честью!
Чайханщик бережно поднял с помоста мертвую птицу. И унес.
А старик стал выдавать выигрыши (выигрыши? ! ) каждому из своей пар-. тии. Под конец повернулся к ремесленнику, стоявшему позади. Протянул и ему скромный выигрыш - десять рублей.
- А за то, что вырастил такого перепела ... - И он добавил ему еще двадцать пять рублей из объем истой кучи денег, оставшейся перед ним .
Совершенно сбитый с толку, я спросил какого-то узбека: в чем дело?
Тот объяснил: оказывается, есть старинный обычай - если побежденный перепел не бежал с поля битвы, а погиб, наступая, победителем считается он. Это бывает исключительно редко.
Перепел ремесленника погиб, выиграв бой.

17 апреля.
Андижан.

Раннее утро. Из окна вижу, как чайханщик р аздувает жаровню для шашлыка. Рядо\\J из м ашины-фургона выгружают бутылки кефира. На старой покрышке от грузовика, прислоненной к забору, охорашивается кофейно-белая горлинка. Прохожих еще нет, город спит ...
Расскажу о вчерашнем.
По плану должен был поехать в Исбаскентский р айон в колхоз
«Шарк юлдуз» к мастеру хлопка Ширмату Юсупову .
.

V\.ного слышал о нем, но сам в Исбаскентском районе не бывал никогда

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
49


Когда сказал об этом в обкоме, по лицу инструктора прошла тень.
Он сказал:
- Поезжайте лучше в колхоз имени Ахунбабаева, раз уж решили в Исбаскентский район. А в «Шарк юлдуз» ... Ширмат Юсупов у₿1ер. Что ж там смотреть, раз его нет.
Что Юсупов умер, я не знал. Но самый мотив показался мне до того странным, что твердо решил ехать именно в «Шарк юлдуз». Однако, чтоб не ввязываться в спор, промолчал.
В Исбаскент п риехали под мелким дождем. Повернули к райкому.
Оказалось, идет заседание бюро. Я обрадовался этому и не стал ждать.
А то, чего доброго, и в райкоме начнут отгова ривать ехать в «Шарк юлдуз». И мы покатили дальше, сообщив секретарше, куда отправилисh.
Нас в «lllapк юлдузе» не ждали. Вот и хорошо! Прошел в правление мимо бюста Ширмата Юсупова - положен был ему еще при жизни ка⃁\ дважды Герою. В правлении - только бухгалтер. Где председатель?
Сейчас найдут ...
Заглянул в кабинет. Ковры, несколько рядов кpeceJI для заседаний - все роскошно, на всем «позолота»: вот, мол, как мы богаты.
Настоял не ждать председателя:
- Отыщется - прекрасно! Нет - и то ладно!
И бухгалтер, чтоб выиграть время, пока найдут председателя, повел
⃀1еня в школу-интернат, в обширный сад, обнесенный решеткой. Сперва в учебный корпус.
Школа как школа. В классах за нятия. В коридорах выставка детских р исунков и плакатов. Далеко не все тут живое. Да что поделаешь.
Надо обладать боJ1ьшим вкусом и тактом, чтобы уберечься самому и уберечь ребят от пошлости и шаблона.
Однако, когда я зашел в общежитие, сразу увидел: все напоказ - для всякого рода ком иссий, для меня и таких же «налетчиков», а не для ребятишек.
Чистенькие спальни. Ребята убирают сами, и это хорошо. Поколение это принесет чистоту во все, даже в самые отсталые сельские дома.
Возле каждой кровати - пара ночных туфель. И все! Одна тумбочка на троих-четверых. На тумбочках ничего! Голо. На стена х тоже ничего - ни картинки, ни саi\юделки.


Вся территория интерната за решеткой. К родным в колхоз до субботы не выйдешь. Раз в две недели коллективный поход куда-нибудь. Каково ребятам - особенно маленьким, в эдакой полушколе-полуказарме? '
Без матерей и отцов.
Виден только расчет: освободить руки женщин. Но ведь, кроме рабочих рук взрослых, есть еще и детские сердца ! О них тут думают явно ыеньше всего.
В школе-интернате нас настиг Мамаджан Уралов - инструктор райкома, примчавшийся вслед за нами из Исбаскента. Начал уговаривать ехать в колхоз имени Ахунбабаева, не терять тут попусту время. Там ведь предупреждены! Ждут!
И хотя я уже понимал, почему в обкоме мне сюда ехать не советовали, все же решил осмотреть колхоз хотя бы поверхностно. Мне нужны ведь обе стороны жизни.
Проехали вдоль колхозной утщы. Рядок новеньких типовых двухэтажных коттеджей. Большинство пустует. В одном-двух живут. И что удивительно - садов нет! Может, потому в домах и не живут, что садов нет? Не хотят переезжать?
Большую часть года колхозник узбек мивет в саду. С виноградника, с сада начинается в сельском доме уют. Как хорошо я это знаю! С детства. А тут ...


Городские удобства в коттеджах, говорят, есть. Но желания сделать жизнь уютной не видно. Скорей всего исполнялся полусовет-полуприказ, полученный сверху.
Венцом осмотра был сад. Колхозный, общественный. Персики, абрикосы, сливы, гранаты ... Чудесны й сад! Но невольно пришло на ум: для кого?
Среди отцветающих яблонь появился председатель колхоза Мамадали Суяров. Приложив обе руки к животу, пригласил нас в дом-гостиницу, выстроенную в саду.
Отлично все понимая (бывал в десятках таких узбекских «колхозных» садов пятнадцать и двадцать лет н азад) , все же спрашиваю в слабой надежде, что здесь последовали примеру лучших колхозов:
- Это у вас дом отдыха для колхозников?
Усмехнулся:
- Да, дом отдыха.
Как бы не так. Спрашиваю:
- И кого же сюда направляете отдыхать?
- Ну, кого ... Ну ... - уловил н асмешку в моем голосе.- Лучших колхозников". Будем ...
В это мгновенье на верацде гостиницы зазвонил телефон. Хозяйским жестом, как у себя в кабинете, Суяров снимает трубку. Деловой разговор.
Ясно: этот дом с коврами и обеденными столами, буфетами и радиолой - для гостей сверху и для собственных гулянок, когда приезжих нет.
Над самой поверхностью водоема свешиваются два фонарика. Чтобы рыбки выпрыгивали на свет из воды, веселя глаз и сердце.
Слышу, как Суяров дает инструкции насчет плова. Вмешиваюсь.
Презрев все обычаи, отказываюсь наотрез. Ссылаюсь на недостаток времени.
Но от чая увильнуть уже невозможно. Рассаживаемся в комнате для гостей. Прошу:
- Позовите, пожалуйста, шофера ... П усть чаю с нами попьет.
- Мы его уже накорм ил и,- говорит Суя ров.- Мы шофера всегда кормим р аньше хозяина. О н сыт, всем доволен ...
Обидно за Арипа. К шоферу - сверху вниз. Кормят где-то та1\1 отдельно - «в людской». Да не лезть же со своим уставом в чужой монастырь. Хоть накормили, и то ладно.
Завожу р азговор на острую тему:
- Дорого обходятся колхозу вот такие заезжие гости?
- Да что вы! Ни во что не обходятся!
Излишняя почтительность и усмешка.


- Дорого обходятся колхозу вот такие заезжие гости?
- Да что вы! Ни во что не обходятся!
Излишняя почтительность и усмешка.
А в это время на стол ставят урюк, изюм, орехи, фисташки, миндаль, конфеты, белые лепешки, восточные сладости, виноград, по-весеннему подсушенный, но еще свежий, яб.1юки, груши ...
Для вежливости беру две изюминки в рот. Говорю:
- А ведь неправду говорите! Знаю, в показательных колхозах Узбекистана гости - бич божий! Едят. пьют! И все за счет колхоза !
Опять усмешка. Ни одному моему слову не верит. Думает: хитрю. Не понимает: как можно всерьез об этом?
Я, переведя разговор, внезапно спрашиваю:
- Находите ли вы правильным решение о ширине междурядий на хлопковых полях в шестьдесят сантиметров?
Здесь это острейшая тема, и притом политическая. Она как лакмусовая бумажка. Суяров явно сбит с толку, мь!'-lит что-то неопределенное.
Потом говорит:
Раз наверху решили - значит, правильно!
- Что решили так, знаю1- говорю.- Но меня интересует ваше лич•


ное мнение как руководителя крупного хлопководческого хозяйства ! Вы же специалист! Вам и карты в руки. Что об этом думаете?
За последние годы, когда жил я в стороне от Узбекистана, от м ногих слышал, что была здесь по этом у вопросу жаркая схватка. Говорят, что даже Усман Юсупов был снят с поста председателя Совета Министров республики из-за того, что не согласился с решением о ширине междурядий. Тот самый Юсупов, который до того м ногие годы был первым секретарем ЦК компартии Узбекистана, а потом министром хлопководства СССР.
Приходилось слышать, что в республике м ногие специалисты и колхозы недовольны решением. И мне интересно было об этом порасспросить.
Суяров ускользает от ответа. Вдруг выясняется, что ему надо срочно отдать какие-то распоряжения. Воспользовавшись этим, поднимаюсь.
Прощаемся у м ашины. Спрашиваю Арипа:
- Накормили?
Арип проводит рукой по горлу:
- Во как накормили!
И м ы уехали.
Как потом выяснилось, Арипу дали только пиалу пустого чая. Но какие-то люди из тех, что на побегушках у Суярова, передали Арипу: мол, я о нем беспокоился, передали и что ответил мне председатель.
И м илый мой Арип прикинулся накормленным досыта - не хотел ставить меня в смешное положение.
Едем в колхоз имени Ахунбабаева вместе с Мамаджаном Ураловым, инструктором райкома. Спрашиваю его:
- Жалуются колхозники «Шарк юлдуза» на председателя?
- Нет, не жалуются. А что?
Стал допытываться: не получил ли я какую жалобу. Потом, отведя
Арипа в сторону, спросил:
- Откуда он знает про председателя? Ему что-в обкоме сказали?
Каким отдыхом для сердца было после этого посещение колхоза имени Ахунбабаева! Встретил нас председатель UJарифиддин Сайфуддинов, бывший фронтовик. Живой, коренастый, улыбающийся.
Так как уже надвигались быстрые южные сумерки, мы с ходу поехали осматривать колхоз, надо было успеть засветло хоть поселок увидеть.


Как бы я хотел привезти в этот колхоз тех из моих друзей-скептикоа, которым дай все своими руками пощупать, а то и веры неймется. Проехать бы с ними по главной трехкилометровой улице, новой, проложенной частью вдоль большого арыка : он катит мутно-белесые воды под ветвями деревьев, свешивающимися до земли.
Улица замощена еще не вся. Начали работу, да приостановили: пусть сперва проложат водопровод, чтоб потом асфальт не ломать.
Заглянуть бы с друзьями в один из новеньких домиков, воздвигнутых по генеральному плану реконструкuии кол хозного поселка. Возле каждого сад - несколько абрикосовых 11 персиковых деревьев, водоем, суфа - широкая деревянная кровать, покрытая паласом, а то и ковром.
На айване - узбекской веранде, подпертой точеными колоннами. поет, подобно сверчку, свою песенку электрический счетчик. А под окна
ؐш блестит винно-красная листва райхона, его пряный запах залетает в дом. Вот где настоящий vют!
В комнатах на стенах- в традиционных, украшенных лепными решетками нишах рядом с кувшинами и сосудами книги, и электроутюг, и телевизор, и транзистор".
Спрашиваю С1 йфудщнюва:
- Шарифиддин-ака! А типовые коттеджи СТ!)ОИТЬ не ду⃂1аете?


Сайфуддинов широко улыбнулся:
- Мы взяли типовой проект дома - сохранили кухню с газовой плитой, водопровод, ванную ... Но зачем нам, как в городской ком мунальной квартире, сводить двух хозяек на одном дворе? Сеять ссоры? Зачем лишать колхозника сада? Чтобы нас проклинал? Мы и договорились со строителями, переделали проект на ходу.
Приятно разговаривать с человеком, у которого собственная голова на плечах. Да и отношения председателя с колхозниками тут сразу видны. Подходят запросто: гости гостями, дело делом - так заведено.
Спрашиваю насчет школы-интерната.
- Мы пошли другим путем,- отвечает.- Не хотим отрывать ребятишек от матерей ...
Колхозный поселок велик. И вот по генеральному плану в нем строится три центра - чтобы от любого дом а близко. В каждом центре детские ясли и детсад, школа, столовая, магазин, клуб, амбулатория, чайхана.
Не все еще выстроено. Побывал в детском саду, опустевшем в этот час. Стем нело, зажглись звезды в р асчистившемся небе. Заглянул в школу, в клуб._
К правлению колхоза подъехали уже при свете уличных фонарей.
Кабинет председателя небольшой. Ничего лишнего, все чисто, удобно.
Без «позолоты».
Сразу же на столе появилась скатерть, но по-домашнему, как среди своих. И разумеется, пригласили Арипа: иначе и быть не могло.
Застольный р азговор о том, о сем. Пришел агроном Дмитрий Петрович Серов, второй человек в колхозе. Невысокий. Лицо в морщинках от среднеазиатского солнца. Общительный, веселый. За столом еще не⃃ сколько колхозников. Почетные старики.
Нет на свете сухих тем. Есть сухие люди. Когда сидишь в кругу живых людей, все делается и нтересным. Я и Сайфуддинову задал тот же вопрос - о ширине междурядий.
Ответил С еров:
- Мы сделали опыт, вырастили десять гектаров хлопчатника с мет-о ровыми м еждурядьями. Как в Америке. Хороший результат. Особенно если иметь в виду новые пропашные тракторы «Беларусь». Когда шесть⃄ десят сантиметров, вторая поперечная культивация почти невозможна.
Руками приходится. А при метре трактор прекрасно проходит._
Сайфуддинов подхватил:


Руками приходится. А при метре трактор прекрасно проходит._
Сайфуддинов подхватил:
- Понимаете, кто-то придумал: мол, при шестидесяти сантиметрах на каждом гектаре будет вдвое больше кустов. З начит, страна получит и хлопка в два раза больше. Мы проверили эту арифметику. Когда междурядье м етр, вокруг куста воздух. Куст разрастается вширь, коробочек больше, крупней ... Ну, баш на баш и выходит. Урожай тот же, а мороки меньше.
Я спрашиваю:
- И как же будете прореживать в этом году?
Неожиданный ответ:
- С междурядьями в шестьдесят сантиметров.
Увидев мое удивление, Сайфуддинов сказал:
- Есть а некдот о Ходже Н асреддине. Переделаю чуть н а себя ..•
Пришел ко мне товарищ Уралов,- ( кивок на сопровождавшего нас инструктора р айкома) ,- говорит: «Выгодней всего шестьдесят сантиметров».
В ыслушал я его и сказал: «Ты прав». Потом пришел ко мне Дмитрий
Петрович,- (кивок на агронома) ,- и говорит: «Выгодней метр!» Я и ему: «Ты прав». Ушел он. Жена и накинься на меня : «Шарифиддин!
Как не стыдно! Два гостя говорили п ротивоположное, и каждому ты


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
53

сказал, что он прав!» Я ей сказал : «И ты права». - Сайфуддинов расхохотался . Но тут же перешел на серьезный тон : - Что ж мы - будем хлопок рука ми убирать? ! Хлопкоуборочные машины сконструированы из расчета на шестьдесят санти метров. Вот приедут на наше опытное поле специалисты. Быть может, наш опыт их и убедит. И если начнут выпускать уборочные машины с метровыми междурядьями - мы первые на это перейдем на всех наших полях!


18 апреля.
Н аманган..
В чера въехали в Наманга н по новой автотрассе из Андижана. И сразу попали на улицу неописуемой красоты. Четыре километра едем по ней, то и дело останавливая машину, чтобы выйти на бульвар посреди улицы и оглядеть цветники. Кой -где косые решетки виноградников, вздыбленные в верх, торчат из-за глинобитных заборов. Удивительная чистота, оп·рятность. И великолепнейшие деревья !
А сегодня с утра поехали осматривать На!\! а нган с Умаром Саматовым - заместителем председателя горисполко⃅1а, человеком интеллнгентным, влюбленным в свое дело. Нам посчастливилось. Наконец-то выдался по-настоящему солнечный день.
Улицы в деревьях ::_ раза в полтора выше, чем обычные. Видно, что деревья здоровые, их холят, за ними следят.
- Был раньше обычай: рождался сын - отец сажал двадцать деревьев: когда сын вырастет, построит себе из них дом ... А пр иходили сваты от жениха, родители невесты спрашивали: «Сколько деревьев вырастил жених?» Если не выращивал - негодный, непутевый жених ...
Поглядите, сколько в Намангане одних чинаров! - Видно, что Саматову радостно показывать приезжему город.- Нигде в Средней Азии не найдете на городских улицах столько деревьев! Только в прошлом году м ы в ысадили больше тысячи.
По пути осматриваем парк в центре города. В парке - вокруг прудn и повсюду - тоже гигантские чинары. Все посажены в 1 868 году. Через четыре года Наманган будет праздновать их столетие. Юбилей деревьев!
З а глянули по пути в небольшое медресе Ходжа₝IНи Кубри - теперь отделение краеведческого музея. Построено в XVI I веке. Внешне не ахти, но внутри неповторимое по красоте, единственное в своем роде. Не оторвешь глаз от растительного орнамента. Узоры писаны белыми и розовы м и красками. Это придает всему необыкновенную легкость и воздушность.
Покатили осматривать электроста нции. Выехали за город и увидел ;₵


Покатили осматривать электроста нции. Выехали за город и увидел ;₵
Наманган сверху. Деревья в городе так высоки, что ни крыш, ни домо'3 не видно. Только крыши самых высоких зданий кой-где проступают среди зелени. А так - необозримый сад в низине, сад до горизонта.
И вот уже ворота электростанции № 1 . Встретил нас сторож, он же смотритель, он же уборщик, он же садовод и цветовод. Один человеr< rв всей электростанции! Как и остальные три электростанции города, она телеуправляема.
По бетонному лотку мчится поток пенящейся воды. Бесшумно рабо · тает турбина. Вокруг все в цветах и деревьях.
На обратном пути заехали на электростанцию № 2, базовую. Здесь пульт управления. Отсюда один диспетчер управляет всеми четырьмя электростанциям и. И тут техника и цветы.
В городе заглянули в «Чайхану стариков». Над каналом такой ширины, что не перепрыгнешь, сомкнул кроны сплошным навесом листвы ряд старых морщинистых таловых деревьев и чинаров, всегда молодых, не знающих возраста: даже когда в четыре обхвата, их листва свежа ;; ярка.


54
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

В тени их, у самой воды, стоит длинный помост, накрытый коврами.
Чайханщик подал чайник крепкого пахучего чая. Я налил пиалу. И вспомнил случай,- когда-то о нем р ассказал мне Наби Ганиев.

Горсть серебра


Б ыло это здесь, в Намангане. Чай ханы в ту пору были частными.
Наби Ганиев был молод. Как-то раз забрел он в чайхану. Сидел, пил чай.
- В ижу - заходит узбек, молодой, красивый, в новенькой тюбетейке. Глянул в сторону самовара - сидит в неподвижной позе старик чайханщик с жидкой бородкой.
- Бир чай! (Один чай ! )
Старик повел глазом. Мальчишка, р азносивший чайники, бросил в чайник щепотку чая, налил кипяток из самовара, схватил пиалу и проворно поставил перед молодым узбеком.
Как и положено, тот «пролил» чайник (несколько раз налил чай в п иалу и обратно, чтоб скорей настоялся) .
Держа ладонь на крышке, он неторопливо оглядел сидящих в чайхане. Потом, явно предвкушая удовольствие от чая, налил его в пиалу.
Поднес к губам. Глянул. И не отхлебнув ни глотка, пиалу поставил.
Вынул из кошелька горсть серебряных монет. Бросил их в пиалу, прямо в чай. И молча ушел.
Видели бы вы, что началось!
Старик подскочил, будто его кто шилом уколол. С проклятиями бросился к мальчишке. Тот завопил, метнулся из-под его рук и кинулся наутек. Подобрав полы ха,qата, чайханщик помчался за ним. Оба исчезли за углом.
Тогда посетители поднялись с мест и один за другим молча покинули чайхану. Выйдя следом, я спросил одного, в чем дело. И он ответил :
- Деньги берут за лисий мех, а не з а лисью нору. Ты, я слышу по выговору, ташкентец. Вы, ташкентцы, забыли обычаи. Есть старый обычай. Если чайханщик нальет жидкий чай, каждый может бросить в пиалу горсть серебра. Это значит: «Тебе нужны деньги? Вот тебе деньги!» И чайханщик опозорен на всю жизнь. З акрывай чайхану и занимайся чем-нибудь другим. Никто не придет!
Так на моих глазах повернулась судьба старика, рухнуло дело его жизни. И поделом! Он имел право зарабатывать деньги на чем угодно, только не на чае! Не вам говорить, что для нас, для узбеков, чай!
Наби Ганиев помолчал и заключил:
- Сколько раз в жизни потом хотелось мне бросить горсть серебра разным людям - р авнодушным чиновникам, плохим поварам, бессердечным писателям. Если бы можно было этим способом их опозорить:


«Тебе нужны деньги? Вот тебе деньги!» И после этого никто бы не подавал им р уки!


19 апреля.
У подножий Тянь-Шаня.

Сегодня распрощаюсь на неделю с Арипом, сяду в один из самосвавалов - несмотря на воскресенье, они то и дело с грохотом прокатывают мимо - и к вечеру буду уже в сердце Тянь-ШаняСперва думал сделать иначе. Хотел пересечь Тянь-Шань по новому
Великому Киргизскому тракту: по моим расчетам, его должны были завершить. Но вчера узнал, что на самом трудном участке - из долины

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
55


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
55

Кетмень-Тюбе в долину Сусамыра - тоннель еще не закончен. Проехать нельзя.
Тогда решил: Арип возвращается в Ташкент - оттуда опять вместе с ним поедем в Самарканд, Бухару ... А я возьму с собой термос, «колибри» да пару старых киргизских блокнотов. На попутном самосвале покачу в долину Кетмень-Тюбе, погляжу хоть одни м глазом на строительство Токтогульской ГЭС - одну из самых больших строек Средней
Азии. А там как-нибудь да переберусь через Тянь-Шань. Не с «двумя черносливинами в кармане», как здесь шутят про легком ысленных альпинистов, но все же налегке.
И вот утром мы с Арипом покинули Наманган. Доехали до начала
Великого Киргизского тракта. Тут, недалеко от Уч-Кургана, остановили машину.
Светит солнце. Но горы в р ваных лохмотьях туч. Оттуда задувает холодный ветерок - даже захлопнул дверцу м ашины.
Вот в этих Чаткальских горах, что передо м ной,- знаменитые дикие ореховые и фруктовые леса Южной Киргизии.
Поедешь направо - голову потеряешь (от красоты! ) .
Налево - кроме головы, потеряешь машину (это вместо коня! ) .
Мы с Арипом не поехали н и направо - через Базар-Курган в волшебные леса Арслан-боба, ни налево - через Караван на озеро СарыЧе,rек, которое может разве что в сказке присниться.
Не поехали, потому что не сезон-дорога завалена снегами и впрямь погубишь машину. Да и при всей дикой красоте лучшее время года начнется там недели через три, когда деревья оживут и поляны запестреют цветами.
Р асскажу л ишь историю, которая завершилась как раз в Арсланбобе, в ореховых лесах.
Романтическая история. Знаю ее с чужих слов, поэтому не могу поклясться, что все подробности - чистая правда.
Однако р а·ссказали мне ее по свежим следам. И это - несмотря на ее необычность и исключительность - в известной мере ручательство правдивости.

Звери Того, Кто Ходит Ночью


Звери Того, Кто Ходит Ночью

Б ыло это что-нибудь году в тридцать шестом. В ташкентском цирке гастролировал американский клоун с группой дрессированных енотовполоскунов.
На манеже около вигвама «горел» костер. Помешивая искусственные угли, клоун играл на какой-то индейской дудке. Из вигвама один з а другим появлялись еноты - милые американские зверьки, похожие и на медвежат и на барсуков.
Они вытаскивали воду из колодца (похожий номер я видел потом в в уголке Дурова) , выливали ее в корыто, стирали и полоскали белье, развешивали сушить. Лесная идиллия завершалась дружеским ужином, в котором принимали участие клоун и еноты.
В разгар сезона у клоуна - человека немолодого и потрепанного жизнью - произошел инфаркт. И он, окруженный врачами и сестрами в своем м аленьком цирковом вагончике, оклеенном афишами (перевозить в больницу оказалось поздно) , потребовал нотариуса.
Его история вырисовывалась из завещания и из рассказов циркового врача, который подружился с клоуном в последние его дни.
Клоун (тогда еще он н е был клоуном) жил в Нью-Йорке, пробовал свои силы в журналистике. Он полюбил одну женщину, но не был счастдш с ней. )Кенщина обманула его. И он бежал от лжи, бежал к индей-

56
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


цам, в резервацию. Решил жить с ними, их жизнью, потому что у них были правда и благородство.
Много лет провел он среди индейцев, сжился с ними и носил индейское имя, означающее Тот, Кто Ходит Ночью. Он ходил ночью, потому что его мучила тоска. Не только по женщине. Но и по большим шумным городам.
И однажды совет вождей решил, что белый человек должен вернуться к своим.
На прощанье индейцы подарили ему ручных енотов-полоскунов -
«младших братьев», которых он сам выкормил и научил разным фокусам. И ндейцы называют «младшими братьями» всех зверей. Они не убивают ни одного «младшего брата», не испросив благословения своих лесных божеств - своего рода первобытная охрана природы у охотничьих племен.
Покидая лесную долину, предоставившую ему приют в трудный час жизни, Тот, Кто Ходит Ночью дал своим братьям индейцам клятву: умирая, где б ы ни был, выпустить «младших братьев» на волю, в лес.
В костюме клоуна он объездил весь мир, показывая своих енотовпрачек. На афишах печатал индейское Имя.
И вот, умирая вдали от родной земли, он в завещании просил советских .11юдей выпустить его енотов-полоскунов на волю в подходящем лесу.
Когда его похоронили и надо б ыло выполнять завещание, столкнулись две точки зрения.
Одни говорили, что ручные еноты погибнут в лесу. Ведь они не привыкли к жизни в диких условиях, не сумеют добывать себе пищу и скрываться от опасностей. Разве не лучше сохр анить превосходный цирковой н омер - плод долгого труда умершего - и поручить его кому-либо из молодых дрессировщиков, сохранить для людей.
Другие - поскольку дело касалось иностранного подданного, боясь, как бы за границей не было нежелательных откликов,- н астаивали, чтобы завещание было выполнено точно: енотов надо выпустить на волю.
Эта точка зрения победила, и зверьков, помещенных на время в ташкентский зоопарк, поручили выпустить в леса трем практиковавшим там студентам-зоологам.
К: счастью, у студентов оказалась своя собственная точка зрения.
На них произве,1 а в печатление история клоуна, р ассказанная врачом.


На них произве,1 а в печатление история клоуна, р ассказанная врачом.
К зверькам они отнеслись, как к сиротам. А главное-они решили поставить увлекательный научный эксперимент.
Диких зверей люди приручали не раз. Но ручных зверей превращать в диких людям было как-то ни к чему. Интересно было попытаться возродить в зверях дикие инстинкты и научить их добывать себе пищу.
Енотов решено было выпустить в реликтовые леса, сохранившиеся на земле от третичного периода,- в леса Арслан-боба. Там для них вдоволь и ВОДЫ и еды.
Трое студентов - два парня и девушка - привезли вьюком на лошадях ящики-клетки с енотами в глубину ореховых лесов, к ручью. Еще в клетках, когда вокруг запахло прелыми листьями и валежником, зверьки пришли в необыкновенное возбуждение. А когда их выпустилиразбежались, скрывшись в кустах и на поляне, где в высокой траве цвели крупные белые мальвы.
Не успели студенты н атянуть палатку и зажечь костер, как среди трав и кустов одна за другой стали появляться морды енотов с будто нарисованными полумасками вокруг глаз. Звери подходили и, как в цирке, вставши на задние лапки, просили есть. Взяв еду, тут же отбегали


к ручью, прилежно полоскали ее и перетирали в воде. И только после съедали. А насытясь, опять скрылись в лесу.
Три н едели прожили студенты в Арслан-бобе у ручья. Всем семерым енотам сделали удобные гнезда в дуплах деревьев. Убедились, что те в них поселились. Приучили к здешней еде.
Наступил день отъезда. Помахав зверькам на прощанье, студенты стали удаляться верхом от полянки, где был р азбит лагерь. Неожиданно из-за кустов и деревьев появились все семеро енотов. И дружно двинулись но тропке вслед за студентами. Они не желали расставаться с людьми. Студенты закричали, слезли с лошадей. Начали швырять сухими ветками. Еноты разбежались. Но едва студенты тронулись в путь, еноты вновь вышли н а тропку и пошли следом. Стало ясно: надо сперва полоскунов совершенно отучить от людей, сделать осторожными, возродить в них инстинкт самосохранения.
Студенты вернул ись, разбили лагерь на новом месте, в стороне от
«енотовой поляны», и дали друг другу слово не подкармливать зверей, не подпускать к себе, выбить из сердец жалость - единственный способ сохранить енотам жизнь.
Сперва зверьки, увертываясь от палок, взбирались невдалеке н а деревья, с удивлением взирая на своих друзей, которые почему-то сделались злыми.
Они порывались подойти, приласкаться.
Их неизменно встречали окрик, гиканье. свист.
Однажды Зоя - девушка-студентка - подсмотрела, как ее любимец енот Чилеви стирал в ручье ее носовой платок, оброненный н акануне.
Зоя не выдержала. С плачем бросилась к зверьку. Обняла. Принесла на руках в палатку. Накормила. За этим занятием ее и застали товарищи, вернувшиеся из леса. Разразился скандал. Товарищи возмутились: это жалость наоборот. Она погубит животное.
Енота прогнали обратно в лес. И Зою отстранили от «охоты».
А охота была своеобразная. Один выполнял роль загонщика, пугал енотов. Второй стрелял холостыми зарядами в воздух, чтобы звук выстрела совпадал с комком глины или веткой, летевшими в зверька.


Когда напасть на след енота-полоскуна и отыскать его сделалось понастоящему трудно, студенты вновь навьючили лошадей. Отъехали на некоторое расстояние. Но вдруг услышали со стороны «енотовой полян ы» выстрел. Вскачь вернулись назад. И увидели издыхающего Чилеви.
Подстрелил браконьер."
Браконьера студенты не догнали. Но вернулись с киргизом лесничим, рассказали ему историю енотов и поручили их охранять.


*
*
*

".Но пора прощаться с Арипом, пересаживаться на самосвал и перебираться через
Тянь-Шань.
Бормочу про себя песенку альпинистов:
«Умный в горы не пойдет, умный гор ы обойдет".»

20 апреля.
У ложа Н арына.

Маленький зеленый вагончик. Входят люди, с плащей стекает вода.
Люди толкутся. Задерживаться некогда: н адо что-то решить, что-то подписать. Входят, выходят ... Здесь штаб участка скальных работ.
Примостившись в уг.1у, я, как заправская :машинистка, стучу на машинке. По крошечному окошечку стекают редкие капли дождя. Время от времени слышится эхо да,11еких взрывов. Да невдалеке река шумит. шумит".

58
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

Огромное удовольствvе стоять возле реки, слушать ее.
Стоишь ... Слышишь гул перевертываемых камней. По-особенному тонены<о подпе3ают прибрежные водопадики, звенит пена, гудит прибой у твоих ног. И звуки эти, сливаясь, отзываются где-то высоко протяжным гулом.
Перед тем я взбирался по висящему н ад пропастью деревянному трапу к верхолазам-буриJтьщикам. Трап подвешен к отвесной скале, м окрой от дождя. И еще не закончен. На нем цепочкой стоят плотникиnерхолазы, передавая из рук в руки для достройки трапа деревянные брусья, доски, анкерные кот1ья.
Впереди плотников - бурильщики. Это альпинисты, которые вызвались помочь строительству. В исят на канатах, сверлят перфораторами отверстия в отвесной скале, закрепляют м еталлические стержни и карабкаются дальше.
Та м, на трапе, все время свистит ветер. Чуть утихнет - и задует с новой силой. Ветер бросает н а скалы редкие капли дождя, холодит


спину.
Добрался по трапу до отметки 1 070 метров. Увидел близко внизу ветку цветущей вишни, чудом выросшей в скале.
И далеко под ней
(страшно б ыло смотреть с такой высоты!) - река, вся в клочьях пены и пятнах камней.
Нарын - киргизская река. Старая знакомая!
В ней, говоря языком науки, скрыты грандиозные энергоресурсы - тридцать м иллиардов киловатт-часов электроэнергии в год. На ней можно построить, и построят, тридцать крупных электростанций - целый каскад общей мощностью до семи м иллионов киловатт.
Первая в каскаде Уч-Курганская ГЭС в низовьях Нарына уже дает ток. И вот строится самая большая из будущего каскада - Токтогульская ГЭС.
Токтогул. Его образ сопровождает м еня со вчерашнего дня. Когда-то я был в гостях у него, разговаривал, слушал его песни и виртуозную игру на комузе.

В гостях у Токтоrула

Было это в 1 930 году. Я приехал сюда, в долину Кетмень-Тюб⃆. попал в Мазар-сай. Мне сказали: вот, мол, есть тут старик, хорошu поет песни. Имя Токтогула тогда ничего мне не говорило. И я пошеJ1 послушать его.
Увидел маленького старичка с добрыми глазами. Удивительно гладкая розовая кожа на лице. Совершенно белая борода. Встретил меня вежливо, но сдержанно. Перед нами сразу появились ч ашки с кум ысом .
Спеть согласился охотно. Взял в руки комуз и начал ...
Слов я не понимал. Но его игра на комузе м еня захватила. Это были сразу и музыка, и театральное представление, и цирковое искусство. Токтогул склонялся над своим инструментом, словно спрашивая его о чем-то. И когда его пальцы отрывались от струн, комуз неожиданно ему отвечал. Чем бы Токтогул ни прикасался к комузу - пальцами, ладонью, локтем, плечом,- куда бы в порыве ни отбрасывал свой инструмент - под мышку, на плечо, за спину,- его разговор с комузом не умолкал ни на мгновенье. Что это? Шутка? Пожалуй. Но Токтогул
(теперь-то знаю) был зна менит своими шутками, теми, о которых в Киргизии говорят: «Шутки высекают огонь».
С его слов записал тогда и подстрочные переводы двух песен. Вот одна из них.

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
59


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
59

Песню эту он сложил для м еня, гостя: повод, которым часто пользуются киргизские народные певцы, чтобы высказать свои м ысли совсем о другом, о своем.

Э-эй! Комуз мой! Скажи, ответь ...
Ходит джигит вдали от родимого дома,
Оставил милую, милая его ждет".
Скажи, что делать джигиту?

Не ходи, джигит, вдали от родимого дома.
Милая подождет, подождет ...
Улыбнется ей парень,
С парнем она уйдет!

Эй, комузl Зачем сердце посыпать солью?
Услышит твои слова джигит,
Услышит их и заплачет,
К чему миру еще одни слезы?

Пусть плачет! Пусть плачет!
Поплачет джигит и перестанет,
Сделается мужчиной.
Сердце будет, как у льва.

Для чего ему сердце льва,
Если милая будет плясать,
Если милая будет радоваться,
Если милая будет смеяться с другим?

Сердце льва поможет ему вынести беды.
И станет он биться за правду!
За одну правду! Только за правду!
Только правда чего-нибудь стоит на земле!

Э-эй, комуз! Недаром называю тебя другом.
Знай, джигит! Знайте все!
Придет день. Ложь провалится в пропасть.
Девушка будет лить длинные слезы.

И останется правда! Только правда!
Одна правда останется на земле!


И останется правда! Только правда!
Одна правда останется на земле!

Тогда строки эти показались мне любопытным и, и все. И лишь спустя несколько лет, узнав и сторию Токтогула, ощутил по-настоящему трагический подтекст этих строк.
Две любви было у Токтогула. Первую - Алымкан - выдали насильно замуж за другого. Юноша Токо был в ту пору всего лишь нищим певцом. Его песню «Алымкан» знает наизусть каждый киргиз.
Вторая - Тотуя, его жена и мать его сына,- сама ушла к другому, когда Токтогул был на царской катор ге.
Токтогула давно уже нет в живых.
И вот я на строительстве Токтогульской ГЭС. Может ли памятник поэту быть грандиознее?!
Будет станция мощностью в м иллион двести тысяч киловатт. Будет
Токтогульское море с поверхностью воды в двести шестьдесять пять квадратных километров. Будут лодки. Будут санатории. Будут сады".
И была бы моя воля - я начертал бы на здании ГЭС четверостишие Токтогула:
)Кил человек. Глядишь - зарыт.
Зачем же ссориться, джигит?
Пойми, не ссора жизнь твою,
А дружба счастьем озарит.

Чтобы стихи эти всегда стояли перед глазами людей, сдерживая их от злых слов, сказанных хотя бы и в порыве р аздражения. А главное, чтобы обиды не застилали людям глаза.

60

21 апреля.

Фрунзе.

ВИКТОР ВИТКОВИЧ


60

21 апреля.

Фрунзе.

ВИКТОР ВИТКОВИЧ

Поздний вечер. Я в номере гостиницы «Тянь-Шань».
Вчера, когда я мирно сидел в зеленом вагончике участка скальных р абот строительства Токтогульской ГЭС, вдруг сообщил и: есть случайный вертолет во Фрунзе. Еще днем, объезжая стройку, я в Каракуле, новом поселке строителей, сказал, что хотел бы срочно попасть во Фрунзе. И вот оказия.
Сел в колясI<у мотоцикла. Примчались ... Сразу - в вертолет, где уже дожидалось несколько пассажиров. З ахлопнул и дверцу. З авертелся пропеллер. Вз.11етели. Опомниться не успел.
Не стану описывать панораму строительства ГЭС с воздуха. Грандиозно! Вся долина разворошена строителями. Но стройки гидроузлов, в общем, похожи одна на другую.
Прилетел во Фрунзе.
Пообедал в кафе «Сонку,11ь». В центре Фрунзе - стеклянное современное здание, построенное со вкусом. На стенах - мозаичные панно, видна рука настоящего художника. А вот вкусно поесть не удалось.
Стоишь в очереди с подносиком в руках. Стоишь долго. И когда наконец ставишь на поднос нечто под названием «ЩИ», и холодные котлеты с белесоватым налетом застывшего сал а, и бледно-розовый кисель в граненом стакане - от желания поесть не остается и следа.
Заведующий этого I<афе напоминает м не того бухарского продавца халвы из народного анекдота, который орал на базаре: «Сахарная халва! Душистая халва! О аллах, хвалю тебя, что ты создал столько людей и народов!» Кто-то, заинтересовавшись, спросил : «А почему тебя р адует, что аллах создал столыю людей?» - «Попробуй мою халву - узнаешь!»
Прохожий бросил продавцу монету, взял халву в рот и выптонул : «Ну


1 1 дрянь! Никогда больше в рот не возьму твою халву!» А продавец сказал : «Вот и ответ на твой вопрос. Если бы людей было мало, кому бы продавал я халву?»
КаI<ой урок жизни нужен заведующему кафе «Сонкуль», чтобы пробудить в нем гордость за свое дело и уважение к людям? Суметь построить прекрасное здание и не суметь в нем накормить! ..
С металлическим привкусом киселя во рту отправился на балет
«ЧОЛПОН».
Рядом сидела скромно одетая девушка, гладко причесанная. Сидела, чуть склонив голову, отчего каза.·юсь, что глядит на все исподлобья.
Весь ее облик был м не приятен и в то же время досажда,ТJ идущий от нее хоть и слабый, но ощутимый запах сладковатых духов.
Надо сI<азать, что с запахами у меня свои, совсем особые отношения. Но чтобы слова эти не показались пустой фразой, расскажу заодно кое-что, сейчас всплывшее в памяти.

Подарок Осипа Мандельштама

Москва. Зима, вероятно, тридцать третьего или тридцать четвертого года. Поэтесса Аделина Ефимовна Адалис привела меня к Осипу Мандельштаму: он жил на Тверском бульваре, во флигеле Дома Герцена.
Привела, чтобы он послушал мои «киргизские р ассказы» (некоторые из них были уже напечатаны) . Ей они нравились, вероятно, хоте
.ТJось, чтоб понравились и ему.
И вот я сижу в его низенькой, темноватой 1<омнатке, заставленной мебелью. Сижу ·за столом и читаю.

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
61


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
61

Осип Эмильевич, низенький, под стать комнате, смотрит на м еня внимательными глазами, сидя на сундуке. Изредка повернет голову к Адалис, и тогда успеваю заметить его птичий профиль и где-то возле уха клок встрепанных седоватых волос.
От него «сыплются искры», как бывает у очень нервных людей.
То и дело вскакивает с сундука, опять садится. Но, чувствую, не оттого, что скучно, а просто так устроен.
Прочел ему два р ассказа - «Звездопад» и «Жара, товарищи!».
И замолчал.
Осип Эмильевич вскочил с сундука. Пробежал несколько раз из угла в угол своей крошечной комнатки, ни р азу не наткнувшись при этом ни на нож1<у стула, ни на угол стола. Для меня это было бы тут мудрено. Потом остановился. И, глядя в упор, спросил:
- Что у вас с носом?
Я опешил:
- С носом?
- Да,- сказал он, еще раз пробежавшись по комнате.- Зрение у вас хорошее. Просто отличное! Слух тоже хороший. А что с носом?
И опять уставился на меня, ожидая ответа. Я был поражен: суметь разглядеть, слушая р ассказы ...
Дело в том, что в раннем детстве мне вырезали аденоиды. Знаю это со слов м атери. Из-за этого почти не ощущал запахов. Только самые резкие. Не ощущал, ну и не писал ... Но чтобы заметить это, слушая р ассказы! ..
Я объяснил Осипу Эмильевичу, в чем дело.
Потом был подробный р азговор о рассказах. Он говорил и хорошее
(уменье, которое не каждому дано) и плохое (прямо и без обиняков - и это дано не каждому) . Р азговор был для м еня интересным. Не о нем

речь.
С того дня я стал думать о запахах, вписывая их в прозу. А чтобы писать их, стал принюхиваться. Добрых два года с силой вдыхал в себя ароматы и запахи. И с каждым годом стал ощущать их острей. Оказалось, и обоняние можно развить.
Так Осип Эмильевич подарил мне мир запахов. Не попади я тогда к нему, моя жизнь была бы ·бедней.

*
*
*


*
*
*

Сижу в театре. И чуть м орщусь от аромата дешевых духов. Разглядываю резной портал сцены. На нем меж сказочных скал и деревьев изображены летящие, прыгающие, пробир ающиеся ползком фантастические звери и птицы.
Поднимается занавес. Выпорхнули танцоры. А потом на сцену вышла колдунья Айдай - балерина Бибисара Бейшеналиева. Ее встретили аплодисм ентами. И спустя несколько секунд все-все отодвинулось, ушло, даже запах дешевых духов. Все исчезло. В самом деле колдунья!
Весь зал влюбленными глазами следил за Бибисарой.
Но о ней напишу завтра. Во-первых, потому что уже поздно: глубокая ночь, пора спать. Во-вторых, потому что утром пойду в театр знакомиться с ней. Хочу услышать из ее собственных уст, все ли правда в той единственной в своем роде истории, которую давно слышал о ней.

22 апреля.
Фрунзе.

С утра, как и собирался, пошел в театр. Но прежде чем рассказать, как познакомился с Бибисарой Бейшеналиевой, вот строки, что я запи-

62
ВИКТОР ВИТКОIЗИЧ


62
ВИКТОР ВИТКОIЗИЧ

сал о ней несколько лет назсд со слов Швембергера, старейшего в Кирп;зии драматурга-ку1юльника.
«Она была совсем маленькой девочкой, когда ее отправили учиться в Ленинград, в балетную ш1юлу. Росла в Ленинграде, и потому старые киргизские обычаи для нее попросту не существовали.
Потом вернулась во Фрунзе, стала р аботать в театре. Потом полюбила юношу, тоже молодого киргизского интеллигента, и вышла замуж.
Потом родился сын.
И вот однажды пригласила на спектакль родичей м ужа - показать свое искусство. Они приехали из глубины гор на грузовиках. Человек сорок. С торжеством р асселись. Было это еще в старом здании оперного театра, в Дубовом саду.
В ажно сидели а ксакалы в первом ряду. Поднялся занавес - и на сцену выпорхнула балерина. Как на грех, она выступала в тот день не в киргизском, а в классическом балете - в ыступала в пачке. И тут случилось то, чего ни она, ни ее м уж не ожидали.
Аксакалы переглянулись и поднялись с мест. За ними, теснясь в проходе, устремились к выходу и остальные родичи. Что-что, а увидеть жену своего парня, бесстыдно обнажившей ноги и руки перед людьми, этого они перенести не могли. Сели на свои грузовики и уехали».
Я переписал почти слово в слово, так как история эта - своего рода эпиграф ⃇ю всем м оим сегодняшним встречам и р азмышлениям.
Бейшеналиеву я застал в репетиционном зале. Балетмейстер Тугелов нас познакомил. Уговорились, что приду к ней домой вечерком: сегодня спектакля нет.
- Хотя лучше поговорите с Нуриддином! - кивнула она на Тугелова.- Он знает м еня лучше, чем сама себя знаю. А ко м не, если нужна, приходите""
Это, как видите, не было приглашением. Скорее наоборот. И все же решил - пойду. Так мне понрави.1ась какая-то редкая, особенная открытость ее взгляда. Да и хотелось посмотреть, как живет киргизская балерина, какой у нее быт.
С Тугеловым мы «спрятались от его дел» в комнатке концертмей· стера (три четверти занимает роя.1ь) . И он действительно хорошо рассказал о Бейшеналиевой.

Бибисара


Бибисара

Ей было десять лет, когда м ать привезла ее из Воронцовки в Пишпек (тогдаш нее название Фрунзе) . Привезла к своей сестре. Мать была неграмотна, по-русски ни слова. Отец - коновал-самоучка.
Сестра предложила отдать дочку учиться. Мать оставила Бибисару у нее. А тут набирали в бадетное училище: кто-то приехал из Ленинграда. Отправили группу мальчиков и девочек, среди них и Бибисару.
Вскоре м ать приехала в Пишпек навестить дочку, привезла куржун
(переметную сумку) с продуктами. Думала, что Л енинград где-то за
Токмаком. Трудно было ей втолковать, как далеко. А когда поняла, очень плакала и бранила сестру.
В Москве, когда ребята переходили через площадь с Казанского вокзала на Ленинградский, Бибисаре показалось, что мостовая из зеркала. Долго потом была в этом убеждена.
Тугелов вспоминал :
- Я ей говорю: «Наверно, перед тем мостовую только что полили или прошел дождь».- «Нет! Из зеркала!» - говорит. Спорит, а у самой от обиды на глазах слезы.
-

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
63


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
63

Пять лет училась в Ленинграде. Тугелов учился там же. Б алетное училище в центре города - на улице Росси. Бегала киргизская девочка с косичками гулять на сквер перед Александринкой, заглядывалась н а пышные складки чугунного платья Екатерины.
Началась война. Пришлось, не доучившись, возвратиться домой.
Бибисару оставили во Фрунзе, в театре. Н ачала танцевать ...
Отец, когда впервые увидел ее на сцене, был огорчен. Слишком не вязалась ее одежда с обычаями. Однако быстро примирился и стал дочкой гордиться. Мать загордилась сразу.
Очень скоро маленькую ленинградку выдали замуж. Насыпали ей на голову боорсаки
( кусочки поджаренного теста) - киргизский обы чай. Напялили платок.
Р аботала Б ибисара (как и теперь) неустанно. В старом здании театра, в балетном репетиционном зале есть ее место. Там на доске --. две ямки от ног Б ибисары.
- Она вытоптала. Других ямок нет - только ее. Мы сохраняем эту доску, водим молодых танцовщиц, показываем - вот что значит р абота!
Б ыла у нее подружка. Вместе вернулись из Ленинграда. Поеха.1а к себе в селение. Там ее быстренько выдали замуж. Родила ребенка. Не выдержала - ушла от мужа. В ышла замуж во второй раз. Сейчас двенадцать детей. Не может слышать о балете или об искусстве: выключает телевизор и радио, когда передача посвящена балету.
Родился сын и \[ Бибисары. Несмотря на это, сумела остаться в балете.
Вырастила сына и проводи.Тiа учиться в Москву, в Энергетический институт.
Когда она выступает на сцене, у всех ее товарищей приподнятое настроение, как на премьере. Все - и актеры и оркестр - подтягиваются. Она всех заражает. Сама преображается. И аплодисменты публики сотрясают зал.

*
*
*


*
*
*

Шел из театра, впечатленный 2ассказом. Пересек площадь центральной автостанции, где в раз ных концах стояли десятки дальних автобусов и ряды тоже дальних запыленных такси. Чуть прошел - столовая. Опять современное здание. Небольшое, двухэтажное, из стекла и бетона. П еред ним - прозрачный водоем с рыбками и фонтанчиком.
Над стеклянным входом - изящная кривая бетонного козырька.
Думаю: дай пообедаю здесь. Может, кор мят лучше? Зашел. И на этот р аз не ошибся. Большой выбор национальных блюд, даже бешбармак - гордость киргизской народной кухни.
Взял лагман. Налили мне его в касу (огромную пиалу) . Выбрал ложку получше и сел за столик. Мысли лениво перебегали от одного к другому. Вдруг ко мне за столик подсели трое студентов - один русский, двое киргизов. Веселясь, один из киргизов воскликнул, кивая на тарелку товарища:
- Сидят мар сиане у себя на планете Марс, смотрят в свои телевездескопы на земной шар и вдруг обнаруживают, что Абдрасул взял три палочки шашлыка! Тут все марсиане как закричат: «Ура! Ура!
Теперь у нас ясное доказательство, что Земля населена разумными существами!»
- Уйди ты! - отмахнулся Абдрасул, продолжая разговор с русским приятелем, начатый где-то р аньше.- Пойми! Даже ошибочный путь не всегда бывает бесплоден.

64
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


64
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

Его приятель серьезно слушал, поблескивая глазами, и ел. Абдрасул стащил зубами с палочки кусочек шашлыка, торопливо проглотил и, размахивая палоч1<0й с оставшимися кусочками, продолжал:
- ... Возьми Кеплера! Тогдашнее идиотско⃈ учение о «музыке сфер» вдохновило его на открытие третьего закона движения планет.
А на этом законе в свою очередь Ньютон построил теорию тяготения ...
Расстояний как не бывало. В счете времени тоже не было никаких различий. Первые давние поездки сюда отбрасывали меня на века назад, теперь оставалось лишь нормальное поясное расхождение. Я почувствовал это во всей полноте вечером, когда попал к Бейшеналиевой.
У нее прекрасная квартира. Современная мебель. Ничего лишнего.
Ни какого хлама. Все со вкусом. Сидишь, будто в доме ленинградского интеллигента. Я наслаждался смехом Бибисары, ее умением понимать

шутки.
Попробовал спросить, все ли верно в рассказе насчет родичей мужа, покинувших театр?
- Нет! Не совсем ... - смутилась.
И я пожалел, что спросил. Ма,'!о-помалу беседа вернулась в свое легкое, легчайшее русло.
Но тут я, чтобы стало понятно все, что пришло мне в голову в гостях у Бибисары, расскажу одну трагическую историю.

Ромео и Джульетта Пишпекскоrо уезда


Ромео и Джульетта Пишпекскоrо уезда

Эту историю я слышал давным-давно на колхозном комсомольском собрании. Рассказал ее старик, приглашенный на собрание секретарем комсомольского комитета.
В давние времена, когда старик р ассказчик был молод, незадолго до восстания 1916 года, жили-были в одном из селений Чуйской долины девушка и парень - Лена Королькова и Чалагыз Бейше.
Чалагыз батрачил у кулака-мироеда. И Лена батрачила у него же, хотя и доводилась родной племянницей. Оба были сиротами.
У Чалагыза м ать, как часто бывало у киргизов, погибла во время родов. А отец однажды ушел из дому и не вернулся : то ли стал жертвой
1<аrшго-нибудь феодального князька, то ли его лавина накрыла в горах.
Отец Лены сложил голову на русско-японской войне. Девочка жила с матерью, бедствуя в родном сибирском селе. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, мать тяжко заболела и умерла, завещав дочке поехать в далекую «страну Пишпею>, к отцову брату Федору - единственному живому родичу, за м ного лет до того переселившемуся в Семиречье и, по слухам, забогатевшему.
Дядя принял племянницу неприветливо. И чтобы не ела даром хлеб, поручил ей скотный двор. Одиннадцать коров, два десятка лошадей, свиньи, овцы, куры, гуси, индейки - легко ли все это уходить, уследить?
Чалагыз пас скот, а в свободное время помогал по хозяйству - где хлев починить, где перестелить солому, где н авоз вывезти из конюшни на поле.
Трудно сказать, как оно вышло, только русская девушка-крестьянка и киргизский парень-батрак пол юбили друг друга.
Ходили слухи, что прежде всех дознался об этом Федор Корольков, и дозн ался едва ли не раньше, чем юноша и девушка самим себе признались в своих чувствах. Так или иначе, племян ницу Корольков собственноручно избил до синяков. А Чалагыза убрал со скотного двора и отослал с другими батраками работать на поле: совсем расставаться с ним не хотел, уж очень работящий и безответный был парень.

ДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
65


Говорили, будто Корольков сказал на людях Чалагызу в насмешку:
- Отработаешь каJ1ым - за полсотни лошадей отдам племянницу! - И, очень довольный собой, добавил: - Это по-вашенскому, киргизскому, закону калым!
И будто когда разлучили их, тут-то и поняли Лена и Чалагыз, что жить оди н без другого не могут.
Н адо думать, немало слез было пролито Леной: р азве можно было тогда русской девушке не то что за11кнуться - просто помыслить, чтобы свадьбу с киргизом сыграть.
Долго ли было лить слезы Лене, да пришел шестнадцатый год.
Сельский староста на сходе прочел царский указ о «реквизиции киргизов на тыловые работы». Потом злые люди распустили слухи, будто киргизы хотят всех руссю·IХ перерезать.
Испугавшись, r<a r< бы с ними не расправились, киргизы батраки бежали из селений в горы. С нимн Чалагыз.
В одну из ночей прибежал Чалагыз на скотный двор к Лене, уговаривая вместе бежать к его братьям в горы : мол, примут ее хорошо, как невесту его. Но подумала Лена о неведомых горах, о жизни в юрте - непонятной и страшной,- не решилась.
Тут начали всех попадавших под руку киргизов хватать. И Чалагыза схватили, когда он пробирался 1< Лене. Привели к Федору Королькову. Убил бы его Корольков, да хлеба спасли: не убрана еще пшеница была, осыпалась на поле, нужны были батрацкие руки. Запер Чалагыза в сарае, чтобы утром погнать на поле с серпом.
Вот тогда-то ( где смелость взялась ! ) -- не гляди, что худенькая, забитая, а всех обманула! - выпустила Лена м илого своего на волю.
И сама с ним до свету ушла, да еще двух коней увела.
Есть пословица, родилась она в горах у киргизов, а прижилась и у русских в Чуйской долине - ходкая, как всякое меткое слово: «Родишь сына, покажешь вороне - скажет: слишком белый ; покажешь ежу - скажет: сли шком мягкий; змее - скажет: сrшшком толстый; муравью - скажет: слишком большой».
Впрочем, беда была бы невелика, если бы только за тем дело стало, что нос русской девушки показался слишком большим женщинам рода
Чалагыза, и волосы слишком светлыми, и ресницы слишком белыми.


Чалагыза, и волосы слишком светлыми, и ресницы слишком белыми.
Беда была в том, что Чалагыз привез свою милую к родичам в недоброе время. В темных го,1овах кочевников, не умевших разобраться в событиях, начинала закипать ненависть против всего русского.
Весь аил сбежался посмотреть на Лену. Все были возбуждены.
Старухи, размахивая костлявы м и руками, осыпали ее проклятиями.
Мужчины ожидали, что скажут старейшие.
И вот выступил вперед аксакал.
ВыслушаJ1 Чалагыза. Неодобрительно покачал головой. Сr<азал важно, что от женитьбы киргиза н а русской добра не жди: приедут, мол, казаки и в отместку всех перережут.
Под конец старик поднял руку к горам и, приглашая в свидетели родовых предков, изпrа.1 Чалагыза из племени.
Так для русской девушки-крестьянки и киргизского парня-батрака не нашлось места ни у русских. ни у киргизов. Остались они среди Тяньlllа ньских гор, одни на всем свете.
Спустя три недели были они уже далеко за горами Тянь-Шаня -


в Синьцзяне. Им повезло: границу перешли прежде, чем р инулся тyJJ,i:I же, спасаясь бегством, юrргизский народ.
Поэтому им удалось отделаться малым выкупом: только обоих коней отдали пограничным стражникам. А Чалагыз н анялся батрачить к китайцу помещи ку. И это тоже было удачей.

5
-.ноаы:i!: мир» N> 10

Gб
!3ИКТОР ВИТКОВИЧ


Проrшю немного времени - и с Тянь-Шаньских гор сюда хлынуло столько людей, оборванных, потерявших все, готовых батрачить у кого хошь, за что хошь, что, попади Ч алагыз сюда в те дни, нечего было и думать о работе.
Итак. в черные для киргизского народа времена, когда смерть собирала среди людей обильную жатву, счастье, хоть и бедняцкое, все же улыбнулось Чалагызу и Лене: у них была хибара, темная, да своя.
И они не скитались по дорогам Синьцзяня с толпами нищих.
Кто знает, быть может, в чужом краю Ч алагызу и Лене удалось бы прижиться, да вышло иначе. Увидев, что большая часть киргизов снялась с места, генерал Куропаткин р азослал по городам Семиречья телеграмму: «догнать и водворить на место».
Царские чиновники и каратели стали обвинять во всем киргизов, противу которых они, чиновники, действовали, мол, в порядке самозащиты. Они заполнили черносотенные газетенки воплями о «киргизских зверствах». В особенности р асписывали страдания русских крестьянок, будто бы захваченных киргизами, зная, что это вызовет впечатление совсем особого рода.
Тотчас же русское правительство обратилось с официальным представлением к правителю Синьцзяня - даотаю в Кашгаре, требуя разыскать русских женщин и детей и препроводить их российским властям.
В ноябрьский день, когда Ч алагыз вместе с хозяйским приказчиком уехал на базар в город Аксу продавать фрукты, у его хибарки появи
.1ись синьцзяньские стражники. С ними драгоман русского консульства.
Говорят, Лена Королькова ехать не хотела. Отбивалась. Кричала.
Звала на помощь своего Чалагыза. Но ее схватили, связали и увезли.
Откуда ей было знать, что она нужна царским слугам, чтобы оправдать поднятую ими шумиху?
Когда Лену привезли в Ташкент, две сотни благотворительниц - жен царских чиновников - с величайшим р вением и торжеством препроводили «несчастную жертву» в специально обставленный дом, окружили такой роскошью, какая крестьянской девушке и не снилась, стали проводить с ней душеспасительные беседы ...