- Был такой Юсупов Мамед С алихович - директор самаркандского музея ... Может, знали? - так начал Ремпель рассказ.
Знал. Очень хорошо помню его - худощавый, невысокого роста, был он скромным ученым-историком, п реклонявшимся перед великими тенями прошлого. ОтJ1 ично знал историю Са:\1арканда, вдохновенно о ней рассказываJ1. Но темой для своей собственной научной работы избрал «делопроизводство и судопроизводство в бухар-:ком эмирате»: тема, мягко говоря, мелковата. но по тому врем ени ( существенная подробность) была «безопасной».
- Так вот".- продопжал Ремпель.- Работал я с ним в бухарских архивах. Тихо жил этот человек, старался уйти в тень.- Ремпель грустно усмехнулся: - Но у самых тихих людей порой с неодолимой силой вспыхивает мечта сделать гакое, чтобы весь мир посмотреJl на тебя и удивился. Кто из скромнейших застрахован от этого? Я бы сказал даже наоборот: с ни:v и-то как раз это чаще всего и случаете я.
Юсупов зна.1, что Биби-ханым .'1ежит где-то в Ташкенте. Такой непорядо!\ жег его сердце. Но он долго даже поду:1ать не мог вмешаться в


это: черт его знает, что еще может выйти. Однако положение директора самаркандского музея (такая мысль все же однажды пришла ему в голову) , пожалуй, дает ему право заняться этим. И когда идея перенести
Биби-ханым обратно в Самарканд овладела им, он уже не мог найти себе места.
Решившись, вдруг сорвался в Ташкент. Пришел в руководящие инстанuии с просьбой, изложенной на бланке музея,- разрешить ему, Юсупову Мамеду Салиховичу. перевезти прах Биби-ханым в Самарканд.
Было это в сорок восьмом году. И Мамед Салихович добился, получил разрешение. И пришел в Кустарно-художественный музей за uариuей.
Но как перевезти ее на аэродром? На грузовике;> А вдруг рассыплется от тряски? Да и на арбе тоже может ее растрясти. И Мамед Салихович решил нанять - и нанял - четырех рослых носильщиков - тех, что носят на траурных носилках покойников на мусульманские кладбища.
С чрезвычайными п редосторожностями взгромоздил он саркофаг н а носилки и, дрожа з а сохранность великой uариuы, любимой жены Тимура, пошел пешком рядом с этой необычной проuессией через весь Ташкент - от Шелковичной улиuы и до аэропорта.
Шел Юсупов, и его прямо-таки распирало от счастья и гордости.
Как хотелось ему, чтобы в эту минуту его увидели знакомые и друзья.
Шли мимо прохожие, скользя пустыми глазами по носилкам. Но обратиться к п рохожим, рассказать им, какое совершается историческое событие, Мамеду Салиховичу каза.1ось небезопасным.
И тогда - не в силах удержаться - Мамед Салихович стал рассказывать об этом носильщикам. Носильщики не были проникнуты чувством историзма. Они мало что поняли из его разглагольствований.
Поняли только одно - что продешевили. Они переглянулись, дружно поставили носилки на мостовую. И сказали, что дальше не понесут, есл и и м н е прибавят плату.
Напрасно Мамед Салихович ( перевозивший прах отчасти на средства музея, отчасти на свои скромные личные сбережения ) их стыдил.
Напрасно объяснял, как должны гордиться, что участвуют в траурно;v1 кортеже самой Биби-ханым,- они стояли н а своем.


Напрасно объяснял, как должны гордиться, что участвуют в траурно;v1 кортеже самой Биби-ханым,- они стояли н а своем.
- Я бы на вашем месте сам бы еще заплатил за это! - в отчаянии воскликнул Мамед Салихович.
И это окончательно погубило дело. Носильщики, обидевшись, показали спины и зашагали прочь. Пришлось им удвоить плату. Тогда они бодро взгромоздили носилки на плечи и понесли Б иби-ханым дальше.
Добравшись до аэропорта, Мамед Салихович мыкался с Биби-ханым, совался туда и сюда. Носильщики торопили. Пойти к аэропортовскому начальству, оставив Биби-ханым на носильщиков, не решался.
Наконец, на его счастье, сторож склада горючего согласился присмотреть за саркофагом.
Биби-ханым засунули между бочек бензина. Мамед Салихович расплатился с носильщиками и побежал к зданию аэропор га.
Начальник аэропорта оказался человеком романтическим: он знал, кто такая Биби-ханым. Услышав из уст Мамеда Салиховича, что речь идет о любимой жене самого Тимура, он тотчас же, невзирая на стенания оставшихся по ее вине пассажиров, разбронировал несколько мест в самолете ЛИ-2, который должен был лететь в Самарканд.
Саркофаг с Биби-ханым общими усилиями втащили на боковую полку. И среди пассажиров, чрезвычайно оживившихся от эдакого соседства, Биби-ханым стала совершать свой последний путь в родной город, где прожила всю жизнь и умерла полтысячи лет назад.


- Мамед Салихович признался мне потом,- рассказывал Ремпель,- что хотя обычно боялся летать на самолетах, на этот раз присутствие Биби-ханым его совершенно успокоило. Он, историк, даже представить себе не мог, чтобы с п рахом жены Тимур а (а значит, и с ним) в воздухе могло что-либо приключиться. Так под охраной великой тени прибыл он в С а марканд.
С аэродрома Мамед Салихович позвонил к себе в музей: оказалось, что машины, на которую он рассчитывал и на которой смог бы ехать хоть со скоростью три километра в час,- машины этой не дали. Позвонил в облисполком, но никого в этот неурочный час не застал.
Тогда скрепя сердце Мамед Салихович нанял «левый» грузовикполуторку. Сам взобрался туда же. Обнял саркофаг, чтобы царицу не растрясло. Поехали.
- Мамед Салихович потом говорил мне,- рассказывал Ремпель, что никогда в жизни не испытывал такого волнения! Подумать только: он, скромный самаркандский ученый, склонился над самой Биби-ханым, видит ее волосы, бархатный лоскут одежды, обнял ее и везет".
Вот вдвоем проезжают они мост через Дагром, где не р аз проезжала она, возвращаясь из своих загородных садов. Вот минуют - он и она - то самое место, где ее кортеж лицезрел посланник кастильского короля Генриха II I - Р юи Гонзалес де Клавихо.
Каждое место для Мамеда Салиховича было освящено. Он знал про царицу все. И оттого, что теперь везет ее в своих объятиях, его пронимала дрожь, и счастье, и гордость.
Наутро горожане повалили в музей поглазеть на царицу. Самаркандцы знщот, кто такая Биб и-ханым! Слух о ее «приезде» молниеносно облетел город. Напрасно Мамед Салихович утверждал, что никакой
Биби-ханым в музее нет! (Спрятал ее, покуда подготовят похороны.
И не хотел, чтобы знали об этом,- та же боязнь неприятностей! )
Но люди ходили з а ним по пятам, молча и терпеливо слушая его объяснения. И потом, будто не слышали ни одного слова, спрашивали опять и опять: «А где же Биби-ханым?»


На беду Мамеда Салиховича, в отделе природы музея пахло форм алином (для чучел формалин) . Все принимали запах этот за неопро· вержимое свидетельство, что Биби-ханым здесь. И, конечно, они были правы, хотя запах формалина никакого отношения к Биби-ханым не


и мел.
Укрывая знатную свою спутницу от посторонних очей, Мамед С алихович вконец измучился, пока спустя несколько дней в присутствии небольшой комиссии Биби-ханым не похоронили в ее м авзолее.

*
*

От руин мечети Биби-ханым м ы решили отправиться в обсерваторию Улугбека.
Въехали на холм Кухек, миновав чайхану, построенную для туристов и для пеших посетителей. И выключили мотор прямо перед облицованным разноцветными изразцами новым строением - футляром над сохра нившейся подземной частью обсерватории.
Вошли - и перенеслись на пять веков назад".
Вниз, в полумрак высеченной в скале траншеи, уходят два ряда каменных ступеней. Меж них из глубины взлетают две дуги гигантского, поставленного по меридиану секстанта.
Наблюдая прохождение звезд над этими дугами, кутаясь в теплый халат от подзе€1ной сырости, по ночам со ступеньки на ступеньку поднимался тут Улугбек - внук Тимура, наследник его империи, мыслитель н ·

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
IOI


астроном, о котором вскоре после его трагической смерти Алишер Навои писал: «Улугбек протянул руку к наукам и добился многого. П еред его глазами небо ста,10 близким и опустилось вниз».
Легко представить, какова была мировая слава У .пугбека, если скажу, что на европейских гравюрах XVI I века, окруженный шестью крупнейшими астрономами мира, рядом с Птоломеем, Коперником и Тихо де
Браге за круглым столом на почетном месте - по правую руку Урании, музы астрономов,- восседает мирза Улугбек.
Самая известная из его работ «Зидж-и-Гурагани» - астрономические таблицы и ката.1ог звезд, более точный, чем европейские каталоги сто лет спустя. «Ве.1ичайшим наблюдателем» называл Улугбека знаменитый Лаплас.
В медресе - школах, основанных
Улугбеком,- молодых людей обуч али, кроме богословия, светским наукам: истории, географии н , конечно же, астрономии. Трудно поверить (так сказано, будто сегодня! ) , однако слова принадлежат Улугбеку: «Реnигии рассеиваются, как туман, царства разрушаются, но труды ученых остаются на вечные времена».
Конечно, · мусульмане-фанатики ненавидели Улугбека столь же неистово, как католические фанатики ненавидели Галилея. Однако
Улугбек быn властелином, внуком Тимура. Воинствующее духовенство не могло ни сжечь его, как Джордано Бруно, ни заставить всенародно отречься от своих взглядов, как Галилея. Оно составило поэтому заговор и воспользовалось Абдул-Лятифом, сыном Улугбека, домогавшимся власти. Народное предание гласило, что Улугбек был обезглавлен наемными убийцами, подосnанными сыном.
Долгое время доподлинно не было известно, правда ли, что убийца отрубил ему голову, или это был только слух, создание народной фантазии. Чтобы узнать, так ли это, советские ученые, вскрывая гробницу
Тимура, вскрыли и гробницу Улугбека.
Это была волнующая минута. Вокруг, обнажив головы, столпились ученые - русские и узбеки. И когда в немой тишине подняли крышку гроба - все увидели отрубленную голову с перебитыми шейными позвонками.


Все остро и по-человечески ясно почувствовали в эту минуту живую связь настоящего с прошлым и свою ответственность, свое место в общей борьбе за то, чтобы все народы мира пользовались плодами науки.
При вскрытии гробницы Улугбека присутствовал Алексей Козловский, подробно мне все рассказавший.
Именно в этот день окончательно созрел у него замысел оперы
«Улугбек». С увлечением работал над нею. И премьера состоял ась в
Ташкенте еще в дни войны.
«Счастливый день! Закончена постройка медресе! И сын вернулся ... »
Так начинается одна из лучших арий Улугбека.
Примирение с сыном наполняет сердце Улугбека радостью. Однако мы, сидящие на спектакле, знаем. что раскаянье сына - лишь лиuемерный ход, а что назавтра он станет отцеубийцей. И светлая мажорная музыка этой арии для нас окрашивается глубочайшим трагизмом.


6 мая.
Самарканд - Бухара.

Километрах в шестидесяти от Самарканда среди садов съехали на боковую дорожку. Остановили машину. Открыли все четыре дверцы и легли отдыхать.
Проснулись от порыва ветра. Небо закрылось облаками. В стороне

1 02
ВИКТО Р ВИТКОВ ИЧ

на шоссе несся столб! пыли. Откуда-то с высоты упало несколькр капель.
Мы вернулись на шоссе и покатили дальше, благословляя прохладу.
В Катта-Кvргане шофер встречного грузовика сказал :
- В Бухару ... и не думайте. Под
Навои всю дорогу размыло.
Уже два дня машины в Бухару не ходят.
Мы с Арипом поглядели друг на друга. Арип вдруг приосанился и сказал:
- Ничего!
И покатили дальше.
Доезжаем до первой промоины. Стоят тяжелые грузовики, но на обочине: их не пускают ... Сошли посмотреть. Н апор воды был тут так силен, что проложенную под шоссе трубу водотока вывернуло, выломало, и шоссе обрушилось в овраг. Однако, к нашему счастью, уже готов временный объезд. По шаткому мостику, сделанному из связанных бревен и кольев, едва-едва присыпа нных землей, переехали через мутный поток. Тяжелые грузовики этот мостик не выдержит: потому-то их и не пускают. А мы вновь движемся по шоссе.
Еше такая же промоина, еще один объезд. Третья промоина, третий объезд. И уже город Навои ...

О Навои! - вот мира существо:
Неверность и жестокость - суть его.
Будь верным, но о верности забудь,
Коль хочешь быть богатым, бедным будь.

Из глубины веков звучит голос поэта. В несчастьях подбадривает

тебя ...
Но когда ты счастлив, что тебе выпала такая удачная, такая пол- , ная и разнообразная поездка, как эта, и ты попадешь в нынешний Навои - по сути дела в новый город («Поедете мимо Н авои - не поленитесь свернуть с шоссе, не пожалеете»,- напутствовали меня еще в Ташкенте) ,- тогда на язык приходят совсем другие его строки:

Пусть онемеет у того язык,
Кто постоянно порицать привык!


Пусть онемеет у того язык,
Кто постоянно порицать привык!

Действительно, есть чем восхититься. В центре города стоят кварталы новых разноцветных (таких нет нигде в Средней Азии) отличных домов. Построенные в современном стиле - синие. красные, желтые, зеленые (не целиком, а с цветными пояса ми ) , дома эти украсили бы любой город нашей страны.
Покидая Навои, увидел и в стороне от шоссе, среди кранов лезущие вверх корпуса строящегося гигантского химического комбината.
Но вот и это ушпо, уплыло назад. Степь, ветер, солончаки - так несколько десятков километров. И впереди зеленым веером р азворачивается бухарский оазис.
Подъезжая в сумерки к Гиждувану, увидели у моста через Зеравшан десятка три машин и мотоциклов: бухарцы приехали поглазеть, как поведет себя Зеравшан, когда придет с верховьев вода. Возле моста наготове два мощных трактора. Многие селения и тут готовы к эвакуации - на случай катастрофы там, наверху.
Воды в реке полно. Но это еще не с верховьев, а из капа -курга нского водохранилиu1а: ее сбрасывают, чтобы освободить в узбекском море место для воды, что придет сверху.
П еред самой Бvхарой Ариn резко затормозил. Вспыхнул освещенный нашими фарами плакат· «Скорость в Бухаре ограничена 30 км . в час». На лице Арипа - недоумение и усмешка.

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
1 03

Однако, когда очутились в городе (Арип в Бухаре не бывал) и покатили по узким улицам-щелям, на которых бегают и играют ребятишки ( больше играть им негде, они тут хозяева улиц) , усмешка с лица
Арипа сползла.
Практически плелись со скоростью в двадцать, а кой-где и пять километров в час. Добрались до новой гостиницы. Устроились. Сразу легли и з аснули.

7 мая.
Бухара .


7 мая.
Бухара .

... Выехали в Газли по превосходному шоссе через совхоз «РометаН>>. И очень скоро увидели среди зелени хлопковых полей небольшие плешины песков, а меж садов - пустыри, где соль выступила белым налетом.
Мост через новый канал - и вот уже Кзыл-Кумы, пески.
Как всегда в пустыне, дул ветерок. Через шоссе струился песок, не задерживаясь на асфальте. Говорят, что часты здесь такие ветры, когда дороги совсем не видать из-под пелены песка, но шоферы не снижают скорости - они угадывают дорогу по быстроте движения песчинок, которые скользят, пересыпаясь через шоссе.
Едем ... Подобно крошечным молниям, проносятся ящерицы. Проводили взглядом свернувшуюся у дороги змею. Справа и слева пески едва-едва зеленеют; пасутся отары каракульских овец.
Сто двадцать километров, и впереди из-за барханов появляются крыши поселка Газли. Бежит арычок вдоль узкой улицы - тоже песчаной, над ним - тополя. Страстно летают ласточки меж стандартных домов. А когда остановились у крылечка Управления газовыми промыслами, откуда-то донеслась песня:

По-моему, несчастен парень тот,
Чья милая поблизости живет.
Весь день стоит он около ворот
И ждет: пройдет она иль не пройдет?


Я знал и раньше эту таджикскую песню и потому сразу ее понял.
Если ей верить, так большинство парней тут несчастны: слишком близко живут милые! Невелик городок ...
Авагимян, главный инженер управления, армянин средних лет, пошел показывать нам Газли. Н а крыльце дожидались двое совсем молоденьких - русские, он и она. И нженер извинился перед ними, кивнув на меня,- гость!
Разумеется, я:
- Я подожду ... У них же дело! .. Мне не к спеху ...
Но Авагимян схватил меня за руку, увлек за собой. И уже когда отошли, сказал:
- Семейная ссора". Разбираться пришли.
Увидев недоумение на моем лице, улыбнулся и добавил:
- У нас, в Кзыл-Кумах, все на в иду, все на л адони. Ко мне вечно с семейными делами, как к попу." Больше не к кому. А от личного счастья производство у нас прямо зависит. Приходится".
Прогулялись по поселку. Заглянули в баню: купаются здесь в радоновой воде! Прямо хоть санаторий открывай. Поели в рабочей столовой - П()проще, но и получше, чем в бухарских ресторанах. Во всяком случае вкусней.

104
ВИКТОРВИТКОВИЧ


Заглянули на головные сооружения, где газ «сушат» в башнях и очищают в сепараторах. Нас оглушили скрежетом выкатившиеся из ворот гаража танкетки - незаменимый транспорт в песках.
С трудом объезжая тяжелые грузовики с прицепами, «волга» домчала нас по узенькому шоссе до ближайшего «сборного пункта». И тут, в глубине одной из величайших среднеазиатских пустынь, м ы опять перенеслись в будуший век.
Представьте: пески, пески ... На склонах барханов лежит наветренная рябь, отчего барханы похожи на большие раковины. Это орнамент пустыни. Он нежен и п рост.
Среди барханов - площадка. На цементных плитах - ряды окрашенных в белый цвет, закрученных труб. Лабораторная чистота.
Людей - раз, два и обчелся. Они у пульта управления, тут же в домике. Сейчас андижанuы нефтяники помогают газлинцам конструировать оборудование, чтобы перейти на полное телеуправление. Тогда только сторож останется здесь.
В пустыне приходилось проектировать даже тень. Чтобы люди могли в тени отдыхать. И вот между труб - совсем молоденькие виноградники, саженцы деревьев, розы ...
Отсюда - через головные сооружения - газ идет по трубам прямехонько на Урал : за две тысячи километров. Теперь через Кзыл-Кумы тянут вторую шₛт1<:у газопровода.
И что интересно: одновременно с трубами-гигантами (их везут на гусеничных вездеходах) туда же - на верблюдах - переправляют оборудование для радиорелейных ретрансляторов.
Ретрансляторы эти монтируют в Кзыл-Кумах прямо на газопроводе.
Газлинцы м ечтают ( впрочем, как и бухарцы) сами принимать московские телепередачи: захотят - поглядят. Чтобы не зависеть в выборе от ташкентского телевидения.
Привезти бы сюда, в Кзыл-Кумы, москвичей - работников телецентра. Показать бы им этот труд, этот порыв, это желание «смотреть
Мос1шу» - авось устыдились бы некоторых своих передач. «Приналегли бы» - и от этого выиграли бы и москвичи!
Вот история, свидетелями которой несколько лет назад стаJ1и пески.
Это история печальная, есть в ней и что-то наивное. И потому фамилию не назову. Скажу просто Н. Б.


Это история печальная, есть в ней и что-то наивное. И потому фамилию не назову. Скажу просто Н. Б.
Он жил в Ашхабаде. Во время памятного всем ашхабадского землетрясения погибла его семья, как десятки других семей. Это перевернуло его жизнь, напомнило, что смерть м ожет прийти в любой день.
И тогда Н. Б. взял обыкновенный чугунный казан, в котором готовят плов. И вложИJ1 в него, химически обработав, фотографии Ашхабада до землетрясения и после землетрясения. И другие интереснейшие документы. Вложил туда же фотографии погибших жены и детей. Залил все воском. И закопал в Каракумах для далеких потомков.
Забота о своем месте в памяти потомства не покидает человека, твердо знающего, что люди жили до него и будут жить после него.
Раз в жизни и мне довеrюсь в роли потомка отыскать завещанный предкэм и клад. Было это по ту сторону Кзыл-Кумов, в Хиве, в 1 946 году.
Слоняясь по Хиве, забрел я в м авзолей Пахлавана Махмуда - святыню хивинцев. Прелестный мавзолей, построенный мастером, получившим у современников за удивительное искусство прозвище Джин.
Разумеется, ботинки оставил у входа, чтобы не оскорбить чувств верующих.
Меж изразцов на стенах внимание мое привлекл и два пояса начертаr-rных арабским шрифтом стихов. Спросил спутника, местного челоrзека: что за стнхи ? Пожал плечами:


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
1 05

- Наверно, из корана ...
По-арабски, как и все хивинцы, он ч итать не умел. И мне пр11ш"11ось ограничиться этим ответом, хоть он меня и не удовлетворил.
Года за три до того, копаясь в исторических материалах, наткнулся я на Пахлавана Махмуда. Он был самым сильным борцом своего времени. И в XIII веке на его выступления в Хорезме, Хорасане, Индии стекались из далеких городов м ноготысячные толпы, чтобы хоть издали посмотреть на прославленного «пахлавана» ( силача) . Есть исторические свидетельства, что однажды два войска прерваюr битву и установили перемирие, чтобы вместе присутствовать на поединке Пахлавана
Махмуда. Вот слава!
И в то же время согласно свидетельствам современников Пахлаван
Махмуд слагал сам музыку и стихи.
Сунулся к востоковедам: стихи не сохранились, во всяком случае ни в одном хранилище рукописей их нет.
И вот, попав в Хиву, стал р асспрашивать стариков. Те мне сказали, что два дивана ( сборника) Пахлавана Махмуда гуляют где-то по рукам : будто бы, собираясь по ночам, их читают старые люди. Но добраться до них, разыскать их мне не удалось.
В мавзолее же стихи на стенах - по внешнему виду, по строфике - мне показались не похожими на те, какие обычно встречаешь в мечетях. Мысль: уж не его ли стихи? Спустя несколько дней посчастливилось в Хиве найти старика, учившегося в медресе, читающего по-арабски. Пришли в мазар вместе. Обнаружилось, что это не арабский язык, а фарси. А главное, что это (угадал ! ) рубайи, четверостишия.
Передо мной был не храм, а избранный том стихов Пахлавана Махмуда. Да каких!
Над решеткой надгробья:

Сто гор кавказских истолочь пестом,
Сто лет в тюрьме томиться под замком,
Окрасить кровью сердца небо - легче,
Чем провести мгновение с глупцом,

А на стенах такие рубайи:

Хоть трус усердно золото чернит,
Он в медь его вовек не обратит.
Псу - всякий трус, реке - герой подобен,
А где тот пес, что реку осквернит?


ЗиƝюй костер - прекрасней нежных роз,
Кусок кошмы - прекрасней шелка кос.
Пирьяр·Вали вам говорит: прекрасней·
Клеветника - uыганский драный пес ...

И в других та же свобода мысли и поэзия жизни, не имеющие к исламу даже отдаленного отношения.
И его-то сделали хивинским святым!
А получилось так. Весь Хорезм гордился своим богатырем, которого никто в мире не мог одолеть. После его смерти хивинцы его именем нарекли канал, орошающий хивинский оазис,-,- канал Палва н-Яб («палван» - то же, что «пахлаван») . Его именем назвали городские ворота - Палван-дарваза.
А кочевавшие по соседству туркмены-йомуды сделали литературный псевдоним Пахлавана Махмуда - «Пирьяр-ВалИ>> - своим воинским кличем. Устрашая врагов этим именем, они бросались в битву.
Что против такой славы могли поделать ревнитеr1 и веры? И тогда они решили посl\lертно «приручить» Пахлавана Махмуда. Сколько раз

1 06
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


в истории народов так же «Приручали» посмертно популярных философов и поэтов, выдергивая из них отдельные строки, объявляя их в наследстве главным, выхолащивая и умерщвляя живые м ысли.
Хивинские ревнители веры стали действовать согласно правилу:
«Утверждай, что еж то же самое, что верблюдица,- и в конце концов оно так и выйдет». Они объявили Пахлавана Махмуда святым.
Порукой успеха было для них то, что народ не знал грамоты, никто
!!е мог сам прочесть рубайи на стенах. И вот Пахлаван Махмуд, скептик, завещавший похоронить себя дом а в
Хиве, внутри своей шубош вейной мастерской, превратился посмертно в святого, а его м авзолей, голубой купол которого сияет в центре Хивы, стал храмом.
Тогда же я написал об этом в книrе. И теперь в м авзолее Пахлавана Мах муда под арабскими письменами его четверостиший висят доски с переводом стихов. Храм опять преврати.'!ся в избранный однотомник. П риятно дум ать, что подарил его людям .
... Возврашаясь, ехали через Бухару. Здесь, в этом древнем городе, родился образ .'Iюбимейшего из народных героев Востока - трезвого философа и простодушного чудака Ходжи Насреддина.
Прелестно сказал о Ходже Насреддине сам аркандский м астер лепки Усто Кули. Ему в 1 942 году заказали сделать для фильма «Нас• реддин в Бухаре» миниатюрный м акет дворцовых ворот.
С явным недоверием слушал он о бъяснения художника фильма
Варшама Еремяна, что, мол, при помощи «комбинаторов» на экране сквозь эти ворота, как они ни малы (умещаются на руках) , пройдет не только Ходжа Насреддин, не только эмир, но и вся эмирская свита.
Уста Кули тонко улыбнулся на это и сказал:
- Эмир сквозь эти ворота вряд ли пройдет. И Н асреддин вряд ли пройдет. Но шутка Насреддина пройдет!
Семь городов Востока оспаривают друг у друга место могилы Ходжи Насреддина: каждый утверждает, что похоронен у них. Но все сходятся н а том, что он родился в Бухаре.


В Испа нии есть памятник Дон-Кихоту, в Англии - Шерлоку Холмсу ... Я бы поставил в Бухаре памятник Ходже Насреддину. И н е на площади, а от городской магистрали где-нибудь чуть в стороне. Чтобы перед идущим ли, едущим Ходжа Насреддин неожиданно понвлялся из-за угла, ведя в поводу своего ишака.


*
*
*

... День кончается. Сумерки. Жара, опять загнавшая нас с Арипом

в гостиницу, спадает. Стою у окна, вдыхая прохладу. Где-то вдали за-
1,ричал ишак, с другого конца Бухары отозвался другой. Еще и еще ...
Ишаки покричали-покричали и одновременно умолкли.
Прошелся по вечерней Бухаре. Смотрел на толпы молодежи возле кинематогра фов, на потоки людей - идущих, гуляющих, веселящихся.
И вспомнил, как один бухарец рассказывал мне:
- Когда мы прогнали Али м -хана, последнего эмира, он жаловался на нас в Лигу Наций. Он там говорил, что Пt'КСЯ о благе народа, что да .. же построил мост через Сурхан-Дарью! ..
На этом бухарец рассказ 9борвал. Остальное и так ясно: когда видишь, сколько заводов, электростанций, мостов, новых зданий, улиц построено здесь за последние годы, комичной кажется ссылка эмира на мост - единствfнное, что было воздвигнуто при его правлении во всем государстве!

ДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ

13 мая.
Ташкент.

107


ДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ

13 мая.
Ташкент.

107

До посадки на самолет еще полчаса . Сижу на аэродроме. Приехал
За час - зарегистрировать билет и сдать чемодан.
Отrосr;;лся. Отъездился. Поездка (к себе в гости) где-то далеко позади.
Вероятно, каждому хоть раз в жизни необходимо оглянуться, вспомнит1: все-все, поглядеть на себя со стороны. На своем веку мы видели
Rсякое, всякое пережили. Но когдс обни маешь все взглядом, осязаемым становится г ла :зное.
В течение веков о человеке в Средней Азии говорили: «Тугульды - у льды» ( «жил-умер») - так бесплодно проходила жизнь большинства людей. О моих сверстниках-современниках этого не скажешь никак.
ПоследниЕ' полвека они заполнили таким количеством дел и событий, каких хеатило бы не на одно столетие И благодаря их труду человек перемес1 ился в центр мизни - его судьба, его счастье становятся мерилом всего.
Теперь говоrят: «Человек без любви - осел, человек без стремлений - глина». Именно этим - любовью человека и его стремлениями, свершенными и еще не свершенными,- оценивается теперь его жизнь.
А пока ... Только что простился с Арипом. Он привез меня сюда, на аэродром, и ва прощанье подарил маленькую изящную пиалу, на ней - с1 илизова нное оранжевое солнце и условный зеленый орнамент бараньих рогов .
... Конеu поездке, воспоминаниям. Через семь часов - в Москве.
И опять стану жить сегодняшним и завтрашним днем.
Как все.

26 июля 1966 г.
Ташкен1.

Два года спустя


26 июля 1966 г.
Ташкен1.

Два года спустя

Я снова в Ташкенте. Сегодня в городе своеобразная дата: ровно три месяuа Ташкент трясет и трясет. Позади уже шестьсот с лишним подземных толчков.
Возле палаток строителей на Чиланзаре - новом жилом массиве - поутру видел писанную от руки афишу: «Вечер двенадuатибалльных танuев». Скажеrе: « Грустный юмор». И да и нет!
Дело в том, что за эти три месяца люди пережили тут как бы три стадии чувств. Даже четыре.
Сперва было потрясениt> (са ՝ю слово «потрясение» не в зем.1етрясениях ли родилось? ) . Когда ранни м утром 26 апреJ1я, еше до зари, ндруг за грохотала земля, и зашевелились стены, и в комна1 ах посыпа
.:1ась шrукатурка, и рухнули некоторые потолки, и многоэта жные дома заскрежета.1и, будто кто-то невидимый сжи мал их в гига нтских гисках, и собаки всего города завыли, залаяли,- ташкентцы были потрясены.
Вскочив с постелей, они ринулись на улицы, толком не понимая еще, что происходит ...
- Я проснулся от грохота. Дом ходуном - вот-вот развалится. Собаки рвутся в дверь, лают, рычат. А за окном - странный . ни на что не похожий. ну просто-таки космический свет, которым окрашены дом а, деренья, небо. Первая мысль: атомная война ! Может, ахнуло-грохнуло

108
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


108
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

где-нибудь в Чирчике, а сюда ·волна докатилась? Сунул в карман военный билет, схвати.1 «спидолу» и вслед за домочадцами - вниз, на улицу ...
Рассказывал мне это Олег Сидепьников - м олсдой ташкентский писатель, пишущий много и весело. Живет он - с женой, детьми, бабушкой, с двумя догами - в четырехэтажном доме в центре Ташкента.
- ."Выбежали все кто в чем. Света в городе нет. Включаю «спидолу» - молчит. Уйма времени прошло, прежде чем эфир заговорил. И заr оворил как ни в чем не бывало! Уже улицы наполнились сиренами
«скорой помощи». В кой-где рухнувших домах уже раскапывают близких. Всем уже становится ясным масштаб землетрясения. А эфир как эфир - утренняя гимнастика. И наконец с запозданием: «В Ташкенте произошло землетрясение ... »
Еще счастье Ташкента, что толчки были вертикальными. Город не рухнул, как рухнул в свое время Ашхабад. Едва ужасный гул затих и раненым 01<азали помощь, люди начали осм атриваться. В первое мгновение казалось - ничего страшного не произошло: как стоял Ташкент, так и стоит. Обрушившихся кровель почти не видно. Да количество их и впрямь оказалось ничтожным для такого города - города с МИJ!лионным населением.
Но когда, постепенно смелея, прислушиваясь к недра м земли, поглядывая на потолки, люди вошли в свои квартиры, они увидели: положение куда серьезней. Глубокие трещины избороздили стены. Некоторые совсем отошли. Да и на вид целые держатся на честном слове.
- Троньте! - сказад Сидельников, кивнув на стенку-перегородку к соседям.
Я ткнул в стенку пальцем, и она зашаталась под обоями, затрепе-


1 ала, будто живая.
- ... У меня- была наружная антенна от стены до стены. Как обычно, свисала вниз: плохо натянута. Гляжу после землетрясения: валяется моя антенна внизу на тротуаре. Вырвало из стен с обеих сторон. Подсчитал:
Еогда дом шатало и корчило, одна стена от другой по меньшей мере на сорок сантиметров в сторону отступала! Эти вот толстые капитальные стены!
Как раз тогда-то и появились в Ташкенте на домах те надписи углем, какие и сейчас я видел, бродя по городу: «Не ходить!», «Опасно»,
«Дом аварийный». И таблички, кое-где установленные ОРУДом: «Водитель! Пешеход идет по проезжей части». Аварийный дом грозит упасть при первом же силыюм толчке. Весь городской центр (треть жилой площади Ташкента) оказался аварийным. Из домов необходимо было сразу же выселяться.
Уже Первомай город встретил в палатках. Но не так-то просто жить в пал атке с детьми - грудными и школьниками, с чемода нами, щюватями и сундуками, кошками, радиоприемниками и холодильниками, кастрюлями, сковородами, со всем скарбом. Да еще при плюс сорока-сорска пяти градусах Цельсия в тени.
Надо отдать должное властям: тут сумели буквально на второй день после землетрясения организовать уличный быт. Рестораны и кафе расставили стоJiики прямо на мостовых. Открылись уличные парикмахерские, даже уличные камеры хранения вещей. В палатки переселн
.1ись медицинские пункты, сберкассы, отделения связи."
Между тем город трясло и трясло. Кто-то сказал : «Скачка на спине взбесившегося верблюда»,- и фразу все подхватили. Самое устойчивое, что есть в жизни у человека,- земля, прочная зеIVля пол нога ми изменила: к этому, казаJiось, привыкнуть нельзя. Фантастические с.₉ухи леДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
1 09

тели от палатки к палатке, рождая новые страхи. И будто специа,1ьно, чтобы эти тревожные слухи подогреть, пятого мая днем потемнело небо


н налетел, завыл, зарокотал ураган.
Ураган для здешних мест небывалый. Ветер м чался со скоростью восемнадцать-двадцать метров в секунду, отдельным и порывами - двадцать девять метров! Срывал крыши, переворачивал палатки. ломал столбы и деревья. Чудилось, все стихии ринулись на Ташкент, решив его доконать.
В эти-то дни ка1< самозащита от страхов стал у ташкентцев рождаться юмор.
.
- Мужественный - не тот, кто не боится. Боятся все".- говорил мне сегодня в уличном кафе случайный сосед по столику. (И я вспомнил народное: « Кто смерти не боится - невелика птица, а вот кто жизнь полюбил - тот страх загубил».) - Мужественный - кому собственное достоинство главней страхов. А в чем достоинство .1егче всего сохранить? В юморе.
Что ж, и это верно, хоть и без всякой тени юмора сказано.
- ."Муж разбудил, кричит: «Вставай! Землетрясение!» Пока сообразила, накинула халат и с четвертого этажа вниз - гляжу, сосед через площадку уже возвращается, в одних трусах, смутился, говори г :
«Извините!» - будто го.1ый. Привык быть франтоi\I : когда наступа"ы жара, дольше всех держался галстука".


· - ".А один выбежал, тоже в трусах, в руке гrепельница и папироса. Сидел курил, когда дом зашатался. Схватил пепельницу - и вон!
- ".Выбежали мы кто в чем. В идик у всех! Не то пляж, не то психобольница. Стоим под аркой нашего нового дом а, обсуждаем зеылетрясение. И только потом сообразили, что стоим-то в самом опасном месте: привыкли укрываться под стеной дома.
- ."Горка падает, летят со звоне>м мои чзшки-бока"1ы. Бежим ؎1 ы по лестнице, а он кричит: «Не плачь! Разбитая посуда к счастью!»
Вот как рассказывали мне теперь, издалека, о том первом, самом мощном толчке 26 апреля, когда все городские часы остановились в
5 часов 20 минут.
Среди страхов и слухов одна струя спокойствия сразу же стаса пробиваться в жизнь ташкентцев. Уже 27 апреля горожане прочли в
«Правде Востока»: «Как сообщил нашему корреспонденту директор сейсмической станции Валентин Уло мав."» Так впервые услышали тут имя человека, ставшего в три дня знаменитостью своего города. Едва ли не каждый день выступал молодой ученый - то в газете, то по радио, то по телевидению. От него веяло спокойствием.
Он ломал на г.ТJ азах телезрителей палку, показывая, как произошел подземный разлом. Из его уст все узнали, что Ташкент «сидит» на Каржантаусском разломе. И это мало кому понятное, но точное название тоже оказывало успокаивающее действие: мол, ученые знают, что там к чему, раз и название всему есть.
Уломав публично говорил, что Ташкент (как это сейчас ни парадоксально звучит) - один из са мых благополучных в сейсмическом отношении среднеазиатских городов: разлом здесь невелик. И что если бы эпн₊ центр находился не под городом, никто на землетрясение такого масштаба и серьезного внимания бы не обратил (самолюбие некоторых ташентцев это кольнуло) . И еще говорил: эпицентр непосредственно под городом - величайшая редкость! (Что, впрочем, для ташкентцев было м аJ10- утешительно, хотя и смягчало уколы са молюбия.)


Своего пика страхи достигли в ночь на 10 м ая, когда два мощных толчка потрясли город. Опять зашатались, подпрыгнули дома. Опять оглушительный гу.1, скрежет.


1 10
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

Передо м ной на cтoJJe - бюллетень-листовка, сброшенная с верто
.nета над городскими кварталами сразу после э гих толчков. В ней Уло₋ мов отвечает на вопросы. Сквозь некоторые строки ее ясно ощущаешь, как нервно ЖИJl город:
«Что можно сказать о различных вымыслах и догадках относительно землетрясения?
Не следует верить им. Никаких пустот и моря под Ташкентом не существует. Все это досужий вымысел... Конечно, очень неприятно, что очаг расположен под Ташкентом,- это доставляет м ассу хлопот житеJ1ям города. Но очаг земле: рясения должен завершить один и з циклов своей жизни и затем надолго успокоиться ... Не следует верить слухам о каких-то иностранных сейсмологах, якобы приехавших в Ташкент и пытающихся с помощью японских рыбок предсказать события... Сейчас создана и работает на сейсмических станциях м и ра аппаратура, которая

l! тысячи раз чувствительнее любого живого организма".
- Еще раз хочу посоветовать некоторым жителя м Ташкента, сказал в заключение У ломов,- не преувеличивать последствий дальнейшего хода глу бинных процессов, не верить необоснованным р азговорам.
Никакой горы не в ылезет, никаких провалов не будет, вулкан не возникнет».
А кончается листовка обращением к горожанам : «Дорогие земляки !
Вы проявили мужество, и страна гордится вами. Сейчас от всех нас требуется еще больше организованности, выдержки и спокойствия. Не поддавайтесь провокационным слухам ! Давайте решительный отпор паникерам!»
Конечно же, примеров настоящего мужества можно привести тут сколько угодно. Во время толчка 8 мая н а химическом факультете университета упала оплетенная бутыль с серной кислотой. Кислота в ыли
;1ась на стружки, они загорелись, вспыхнул пожар. Ста рший сержант
Иван Лазарев высадил раму, влез в лабораторию и пожар потушил. Все газеты обошел подвиг врачей «скорой помощи»: н и один в утро 26 а преля пос.:е землетрясения не ушел с дежурства, хотя и не знал, что с семьей, живы ли жена, дети, старики.
Болельщиков футбола уберегла от страха их благородная страсть.


27 апреля на стадионе «Пахтакор» ташкентцы играли с минчанами. Трибуны были полны (это на следующий день после первого толчка ! ) . В разгар игры вдруг трибуны завибрировали. Толчок! Игроки на м гновенье приостановились, будто все сразу споткнулись, и опять бросиnись в битпу. И вскочившие было зрители один за другим стали садиться на места.
Выиграли в этот день ташкентuы.
Но фантастические слухи первых дней." Откуда они?
- ".Э-э! Что Валентина Уломова слушать! На самом деле, слышь, посреди города растет вуJ1кан. Уж я-то знаю. Вылезет из-под земли - весь город лавой зальет, все сожжет!
- ".Какой там вулкан ! Во всем виновата ташкентская минеральная водичка, синенькая наклейка." Вон из гостиницы «Ташкент» докопались г..рямо до нее, в кранах течет, купаются в минеральной. Разливали ее, разливали по бутылкам, да и доразливались. Образовалась под зем.:₌ей пустота. Ну и стало там обваливаться. А как рухнет совсем - придавит водичку, какая оста.1ась, прорвется фонтаном - припомните меня: весь
Ташкент искупается в минеральной, прямо на тот свет. Вот те и синеньI\ая накпейка !
Откуда эти фа нтастические стра хи? Сграсть к сенсациям? Может быть . .
Ж.елание самому к H tИvI причаститься? Может быть. Но только ли это? Мне кажется, вначале дело было еще и в другом: надо было с1<аДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
1 1 1

зать сразу людям полную правду. Жить с ч етвертьправдой человеку скучно и недостойно, особенно в эти - в общем, не такие уж л егкие - дни. А газеты вначале недоговаривал и всего, смягчали события. И это рождало ответное: ах так! Так вот в а м вулкан!


· К счастью, ошибка эта была б ыстро ис•правлена. После толчка 1 0 мая м естные газеты стали каждый день печатать своего рода фронтовые оводки земле'I'рясения: «Сообщает сей·сми·ческая станция Ташкент».
Горожане точно уз1навали, сколько за истекшие сутки было подземных толчко-в, какой силы. Начали и сам·и разбираться в· толчках.
Один местный инжене;р-с11роитель говорил мне:
- У меня ℉На по,1же теперь ра•сставлены фигурки разного веса. По тому, какие упали, а какие стоят, мои домашние сразу узнают, сколько было баллов - три, пять или шесть ...
А слухи первых недель, ра1скатываясь от Ташкента по всей сТ1ране, рождали «огнедышащую гору».
В Москве, когда решил ехать в Ташкент, меня один добрый з·на1комый отвел в стор·онку и сказал:
- Имейте в виду: аэропорт и вокзал в Ташкенте оцеплены. В город не впускают!
И вот приезжаю, выхожу из поезда. И вижу: все как всегда. До такой степени как всегда, что испытал вначале даже нечто вроде разочарования.
- Тря•сет, ℊНУ и пусть! Не ра•ос'!'ра и1вать·ся же из-за этого! - слышал сегодня на улице.
Спасительный юмор, придающий людям силу и бодрость!
Чешский журналист Зденек Горжены, приезжавший сюда в начале нюня, писал: « ... Несчастный Ташкент, непрерывно со1'ря·саемый Ташкент все-таки шутит.
Как поживаете?
- Потрясающе.
- Куда едете?
И человек, который направляется в ценТlр города, о'!'вечает:


- В эпицентр".
Но если говорить серьезно, Ташкенту не до шуток. За этой игрой слов скрывается беспокойный вопрос когда же наконец кончится этот марафон землетрясений?»
Очерк Зденека Горжены «Люди и баллы», перепечатанный из «Руде пра·ВО» газетой «Вечер:ний Ташкент», произвел на ташкентцев (:-.11ногие м•не говорили) сильное впечатлен·ие. В особенно·сти его заключительные фразы: «Ташк·ент держится. Но Ташкент уже и устал».
Эти две фразы собрали в себе, как в фокусе, третью полосу в жизi!Т1 города после землетря·сен·ия. Простая и , в общем, несложная, но точная
.правда: устали. Как не устать. Шутят, смеются, работают, а устали.
Ну, устали, одна:ко работу не бросят ... Эту полосу в жизни ташкентцев я уже не застал.
В воскресенье, выйдя из дому, я зашагал к Кашгарке - району, о·собенно пострадавшему от стихии. Свернул с Полиграфической и вступил как раз на такой гигантский пустырь - там, где недавно были жилые к·варталы. В разных концах пустыря - то печь, то одинокая загородка, за которой еще живут.
Оказалось, не.ТJьзя все время жить страхами. И оказалось еще, что можно привыкнуть ко всему, даже к этому. Я приехал, когда ташкентцы привыкли и к толчкам, и к жаре, и к жизни в палатках, даже к усталости. Живут, р аботают. И разве только вот остряков развелось боJ1ьше, чем обычно. Острят отчаянно. На шутку отвечают шуткой. Но расспро-

1 1 2
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


сы всерьез раздражают. Люди уходят, убегают от глупых допрашивателей.
Остановился я, как обычно, у Козловских. В нутри дома Алексея все, как обычно. Только полочки пустые: все снято, чтоб не упало. Кое-где П® штукатурке змеятся трещины. Дом финский, дощатый - при сильных толчках трещит, прыгает". но что ему сделается! Хуже тому, у кого дом из кирпича: сколько их, таких домов, вокруг развалилось.
Выходишь (это совсем рядом) на Полиграфическую улицу. Вдоль нее - груды битого кирпича, соломы, трухлявых досок, гнилых бревен.
Да валяется кое-где старая поломанная м ебель. В п роломах еще не убранных домов - разноцветные обои. Их в ид почему-то особенно про-
. никает в сердце: след живой жизни.
Конечно же, сразу после землетрясения все выглядело иначе. Дома стояли на месте. Но оказались аварийными, людей из них сразу пересел ил и. Увозя свой скарб, они заодно из своих домов извлекли, вырубиJ1и, вырвали все мало-мальски ценное (даже рамы и двери) и довершили картину р азрушения. Придут бульдозеры, все сгребут, грузовики увезут мусор - и будет пустырь.
Издалека за пустырем увидел четыре знакомых фонаря, похожих на аи·стов, вытянувших дли1нные клювы. По ним нашел мост через Анхор, иначе заплутался бы: м остовая, как и все воюруг, засыпа1на горой лессо•вой пыли, не отыщешь дороги.
Прошелся по Кашгарке - по ее кривым узеньким улочкам. У какой-то калитки к забору црислоа-яют зеркало. Громоздят мебель на грузовик, переезжают. С крыши п:роти1воположного дома сбра·сывают м усор, и пыль летит вдоль всей улицы. Минуя один разрушенный дом за другим , добрел до Хорошинской.
Тенистая, прямая, неширокая. Отступя от стен, посреди улицы гуськом стоят палатки. В одном доме среди обломков штукатурки и битых кирпичей сидит семья, завтракает, развязав узелок. Имущество увезли, по-видимому, давно. И, наверно, сегодня, в выходной, пришли за последними мелочишками, какие удастся откопать.


Обошел я и улицы м оего детства". Подошел к школе. Стоит на месте! Но возле ворот - большая К•Вадратная лохань от цемента . Гига·нтский vrоток проволоки валяется на земле. Стены со стороны улицы ПО.1- перты контрфорса;vrи из новенького красного кирпича : чтобы не за·валились, не упали наружу. Ага! Ремоr!Т!
Во дворе ш1юлы совсем м аленькие ребятишки - как видно, из тех домов, что в глубине,- воткнули в строительный песок палоч·ки. Новая игра! Девчонка лет шести в синенькт.1 платьице торжествующим голоскоы выкрикнула: «Ты, земля, трясися, а мы за колышки держися!»
Тотчас же все, отпустив свои па.1очки, бросились кто куда, хватаясь за чужие палочки. Одна девоЧка осталась без колышка. И тогда стала водить она: «Ты, земля, трясися".»
Заглядываю в школу. Потолок нашей бывшей учительской провален, на полу крошево кирпича. А в одном из классов рабочие-строитеJ1И уже кончают заделывать трещины.
- Не привык я так работать,- невесело усмехнулся один из них.
Картон под потолок, а белить даже не станем. Реше•ние такое: ремонт на два года, а там - все на снос.
Позавчера я уже слышал об Э'I'ом: здесь будет парковая зо1на. Но так ка к кольцо новых окраин за вершат только через два года, решили пока отремонтировать на живую нитку аварийные дома, чтобы люди :\10ГЛИ в человеческих условиях встретить зиму. Что и говорить, решение единственное.


ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
1 13

Навестил Евгению Корженевскую. Встретила меня весело и радушно. Угостила арбузом. Разговорились, что, мол, в этом году - сейчас вот пик Евгении Корженевской начали штурмовать с разных сторон шесть альпинистских групп. В прошлом году ленинградцы и сибиряки были отброшены непогодой. Сдастся ли пик в этом году?
Хотел было задать ей вопрос - почему не переселилась, как ее соседи, в палатку, во двор,- да вовремя удержался.

27 июля (утро).

Мой календарь несколько изменился. Дело в том, что мне дали машину - ·съездить на пять дней в Фер;ганскую доли·ну поглядеть своими глазами места недав·них бедст·в·ий: на Фе'Рга·ну обрушились наводн ения. Не везет Узбекиста,ну в это1м году.
Выезжаю ... А кольцо ташкенТ>ских 1но·востроек обойду, когда возвращусь.

31 июля 66.
Озеро Сары- Челек.


Поздним вечером добрался я до Сары-Челекского заповедника.
Сегодня на заре я уже был на берегу этого прекраснейшего из озер земных, чтобы встретить солнце, встающее из-за гор.
Оно озарило прежде всего снеговые вершины, засверкавшие среди темных берегов, а потом постепенно наполнило игрой красок и всю эту горную долину неописуемой красоты. Какой это отдых для сердца после трех дней разговорон о беде!
Я проехал вдоль всей трассы беды - вдоль русла Исфайрама, по которому месяц назад катился черный вал, сметая все на пути. Расспрашивал очевидцев. Вот что они рассказали.
На Алайском хребте, ч rо ог1раничивает с юга Ферганскую 11:ол ину, есть (точней, было) маленькое озерцо Яшин-куль. Многие десятилетия покоилось оно в ледя:ной чаше, сбрасывая летом часть та"ГJЫХ вод в гор  ную речку Исфайрам.
Наступил Год Спокойного Солнца (вернее, «годы», но принято почему-то говорить «год») . Пастухи киргизы, первой же осенью возвратившиеся со скотом с заоблачных пастбищ, сообщили, что край ледяной чаши Яшин-куля зарос ,ТJьдом, закрыв выход талым водам. Но так как .Vkфaйpa:vi питается в основном не из этого озера, никто и внимания на их слова не обратил : закрылось озеро и закрылось. Как сказал мне чайханщик в большом горном киргизском селении Уч-Курган:
- Слова пастухов записали на облаках ...
Ах, если бы «записали» их хотя бы в районной газетке! Может быть, специалисты обратили бы на них внимание и беду можно было бы предотв'Ратить.
Все на свете кончается: пришел конец и Году Спокойного Солнца.
И солнце взбесилось, обрушивая на людей в разных концах планеты одну беду за другой. В Фергане целый месяц держалась те₍.fпература плюс сорок шесть по Цельсию в тени. Ну и стали бурно таять горные л едники, и забушевали паводки в реках, и на их берегах появились трехногие деревянные сипаи: древний ферган·ский способ укреплять берега.


Возле самого Исфайрама, повыше Уч-Кургана, был пионерский лагерь кзыл-кийских шахтеров. Когда начался паводок, туда спешно направили солдат, и они в один прекрасный день перенесли пионерский iiагерь в сторону от реки.
Как ока'залось, успели толы<n-толькп."
)I(енщ₎rна-повар еще собирала последнее кухонное имущество, когда над


f-؍
_ :lовыН ?11ИР» No
10

1 14
ВИКТОР ВИТКОВИЧ


ложем реки внезапно появился - уже не п аводок бешеный и белоснежн ый, а черный водяной вал двенадцатиметровой высоты. Этого не ждал никто.
Шел он с грохотом : нес с собой сотни тысяч камней. Повариха метнулась в сторону. Однако край - самый край - водяного потока ее захватил. Счастье еще, что она н е попала в центр этой гигантской кам енной м ельницы: ее перемололо бы в н есколько секунд. Поварихе успели бросить круг - баллон от м ашины. И вытащили израненную, но живую: лежит еще и сейчас в кзыл-кийской больнице.
Читатель, конечно, понял уже, что случилось ...
Солнце р астопило ледяную чашу Я шин-куля, и все озеро, восе,мь тысяч кубов воды, р инулось В'Низ, увлекая за собой кам1ни. Скопи,вшийся на озерном дне ил окр асил воℋду в черный щвет. Так черная беда начала свой сокрушителЬ'ный бег.
Теш.ₔрь об Уч-Кургане ... Р.ека течет тут в глубокой трещи,не м ежду скал. И жители н икогда не боялись паводков: слишком высоко воде н адо подняться, чтобы выйти из берего1в. Посред'И Уч-Кургана над бездной висел бетонный м ост, по которому автодорога переходит с одного берега на другой. Рядом с м остом слева по течению расположилась чайхана (отсюда сто лет назад Федченко любовался видом на реку, несущую в глубоком каньоне серые воды) . Справа по течению прямо над пропастью были сооружены районная гости:ница и столовая и чуть П() одаль двухэтажный дом комбината бытового обслуживания".
И вот около семи вечер а учкурганцы услышали вошли: «Вода! Спасай'I'есь! Вода! .. » Это по шоссе сверху мчался <<>газик», он проскочил чер ез мост и, не сбавляя хода, у,стремил·ся дальше вниз. Из него летели вопли: «Спасайтесь! Вода! "» Кто был человек, мчавшийся в «газике», осталось тайной по сей день, но он и в Уч-Кургане и в селениях ниже
( м имо которых .промчался, так же вопя) опас не одну жизнь.
Люди повыскакивали из домов и из гостиницы, столовой, чайха1ны.


( м имо которых .промчался, так же вопя) опас не одну жизнь.
Люди повыскакивали из домов и из гостиницы, столовой, чайха1ны.
Не усₓпели они отбежать и двух десятков шагов в ст·орону, как на их глазах чер·ный вал одним м ахом смыл и чайхану, и столовую, и гостиницу: буквально слизнул со скалы. Слов·но щепку, подх·ватил он и бетонный мост, по которому только что проскочил «газик», и мост полетел вн·из. Боковой поток воды ₏ворвался и на первый этаж бытком'6ината и сквозь окна и двери выволок, iВЫмыл все из ком:нат ...
Одна·ко дом у,стоял. На столбах, подпирающих его верхнюю террасу, еще виден ·след воды: не дотяяешь·ся ру,кой, так высоко! В ком·натах
-первого этажа по сию пору про·валы окон.
От Кувасая черный вал бросился к желез,н-одорожному м осту. Ка·к раз в это время с соседней станции должен был выйти поезд. Два путввых о·бходчика, Хасано1в и Турсуналиев, каждый сам по себе, увидев вдали черную беду, бросились с двух сторон .на мост к телефону. Они позвонили, что идет беда и надо задержать ,поезд. Ко·гда они говорили по телефону, черный вал налетел на мост. Мост рух,нул. И оба обходчика погибли. Но железнодорожный состав был спасен.
Сорвав мост и размыв полотно, ·вал устрем·ился дальше по старому руслу Кувасая пря,мо к городу Фергане. Это был худший из всех вариантов пути, какой м огла ·вы брать во,ца. Большой гороₐ ,стоял на этом пути. Десятки тысяч человеческих жиз1ней!
Об опаоности объявили по радио. Все были ₑ1обилизованы: горожане в:v:есте с солдатами стали поопешно возводить дамбу, чтобы не пустить реку на улицы . Женщины с детьми и са,мыми цен:ными вещам и соб:рались вокруг многоэтажных домО1в, готовые поднять,ся выше стихии, если она все же прорвется сюда. Вертолеты 'взлетели, чтобы сверху следить за потоко.ₒ1 и оказать помощь.


Худо было, что в городе уже сте:-.-1нело, и никто толко:.1 !{С знал, откуда ждать беды - с ка·кой стороны вода поведет наступление. Но в·се знали: черный вал приближается. Все напряженно ждали. Внеза пно на ок·раине раздался мощный взрыв и взлетел гремящий факел огня, озар ив город. Как выяснилось потом, это водяной вал на своем пути разорвал газовую трубу, проложе·нную к текстилькомбинату, от искры при взрыве газ загорелся ... И, однако, tia городские улицы черный вал не свернул - сам не свернул.
От Ферганы черный вал, постепен1но уменьшая·сь и расширяясь, помчался через дол ину по старому руслу. И поскольку человеческих жертв там не было, люди, отделавшиеся иопуго·м, рассказывали о наводнении с добродушной улыбкой.
Домов, поврежденных водою, требующих ₙремонта, в окрестных колхозах порядочно. М·ного тут смыто и полей хлопчатника.
Саодат Рахимова, секретарь парторгаяизации колхоза «Ак-Алтыю>
Ахунбабаевского района, рассказывала:
- Все вышли на поля. Даже мужчины! - добавила она специально для сидевшего р ядом раиса ( председателя колхоза) , метнув на него насмешливый взгляд.- Каждый кустик хлопчатника поднимали, обтирали и мыли - все, что можно спасти!
И ране, сделав вид, что не заметил укола, важно кив1нул:
- План выполним, хлопок сдадим.
По старому руслу чер•ный вал помчался к Большому Ферган·скому ка·налу. Беда еще была !'розной. Солдаты спешно укрепляли левый берег канала, укладывая мешки с пес·ком. Если бы вода врезалась сбо·ку в канал, она могла переплеснуться через него, прорвать правый берег, затопить селения и поля Яз-Я•вана, лежащие в низине. Поэтому решили на всякий случай, кроме укрепления берегов, освободить канал от воды: головные шлюзы в Кюйген-я1ре спустили. Сверх того открыли нее дюкеры - ворота в днище каяала, через которые обычно сбрасывают лишнюю воду. И это решило дело.


Водяной вал, ударившись о береговые укрепления, сначала повернул вдоль канала, потом обошел мешки с песком и в двух местах п рорвался в пустое русло канала, сразу наполнив его. Но дальше он уже пошел по каналу, быстро с.11а бея, сбрасывая воду в дюкеры, откуда черныₕr и разрозненными ручьям и она докатилась до Сы:р-Дарьи.


4 августа 66 г.
Ташкент.

/Кюнь, в особенности в дни народных бедствий, являет нам удивительные примеры людского неравнодушия. Мысли об этом не покидают меня в Ташкенте. Афганцы говорят: «Один друг дороже, чем тысяча удач». А когда друзей тысячи ... Но это требует более подробного рассказа.
Баба Курбан-ота Бекмуххамедов, глубокий, но еще бодрый старик узбек, вышел из дому и зашагал к ближайшим кварталам, пострадавшим от ударов подземной стихии. Это было сразу после землетрясения, ему хотелось своими глазами f"!Осмотреть, что делается в городе.
И вот увидел: бредут навсr:речу .Jевушки с чемоданчиками в руках -- человек тридцать. Остановил, расспросил. Выяснилось: разрушено общежитне. Девушки собрали свои вещички и пошли, пока и сами не зн ают ку.Jа. И тог.ₘа Баба Курбан-ота при·вел девуше1, на у:1ицу Ал
ₖ1 азар, в свой тупик Учар, ввел их в калитку и величаво сказал:
- Это \<Iесто - ваше \<Iесто и наш дом - ваш .:ом. Будьте же споЕоₗiны душою и прохладите г.;:таза. Не бойтесь и не печальтесь.

8*

1 1 6
ВИКТОР ВИТКОВ ИЧ


И девушки поселились у него. Все было сделано неспешно, с достоинством, без примеси чего-либо показного. И никто бы об этом, :vюжет быть, и не узнал, если бы Шаахмед Шамахмудов - известный че-. ловек, ташкентский кузнец - не обратился через газету к горожанам с призывом дать приют лю,rщм, оста вшимся без крова.
Имя Шамахмудова стало известны м во время Отечественной войны, когда он пр'Инял в овою семью круглых сирот (четырнадцать) , родители которых погибли в огне войны. Кузнец вырастил их, воспитал и всем дал образование. И вот теперь - вместе с этим и сейчас уже взрослыми детыш - он поселил у себя ташкентцев, чьи дома разваJ1ию1сь от зе:v1летрясения. И в обращении «Ташкентцы! Дети мои!» призвал горожан последовать его примеру.
«Правда Востока» это опубликовала. В тот же день в редакции раздаJ1•ся звонок, говорил Баба Курбан-ота : «Вы пишете о Шамахмудове, а почему обо ине не пишете? Я тоже от·ец! Я давно взял к себе девушек из общежития ... »
Вот ведь! Когда случилось несчастье - отозвался на него по чистому побуждению сердца. Но когда это стало превращаться в «движен ие» - захотелось, чтобы и о нем написали.
О его звонке стороной узнал Малик К:аюмов - известный оператор хроники. Со съемочной камерой он приехал в тупик Учар.
И тут выяон илась небезынтереоная подробность: Баба К:урбан-ота
Бекмуххамедов - участннк гражданской войны, чапаевец. Так в живой жизни сердца обна·ружилась связь времен.
Слышал·и ли вы когда-нибудь народное узбекекое слово «хашар»?
Старинное слово, вместе с тем живое, неум ирающее - оно непереводимо. Случалось ли и прежде земл·етрясение - В•Се стекались на хашар, чтобы сообща восста новить стены и кро•вли обрушиₚвшихся жилищ.
Нужно ли было построить мост через реку или воздвигнуть над база·ром камышовую кровлю - и тут выручал хашар.
Хашар - это истюшая дружба. Если даже у тебя дело, от которого за1висит твое счастье, все же отложи его, потеР'пи - р ади друзей, очутившихся в несча·стье, либо ради общего дела, необходимого всем.


Друг в несчастье - .на первом месте, на втором - ты са м ! Даже если есть у тебя недру1г, забудь на время о своей ·нражде и плечом к плечу с Н И·М делай общее дело. Вот что такое хашар. Есть в слове «хаша1р» и оттенок празднич1ного события - на хашар всегда стекались народ:ные певцы и музыканты, чтобы работа опорила·сь веселей.
«От хорошего друга раньше смеха засмеешься»,- говорят на Во1стоке. В полной мере ощутил я это три дня назад, побыва·в в лагере
«дружба-5». В нем живут парни и девушки из Грузии, Ли11вы, Узбекистана, из Ростова и Новоче·ркасска, приехавшие на rюмощь Ташкенту.
Провел с ним и вечер в той совершенно особой атмосфере, когда люди еще не раскрыли рта, а уже начинаешь ул ыбаться, хотя это и происходило после шестибалльного толчка и он у всех еще был на устах.
- Это у меня шестибалльный порез: брился - вдруг шесть баллов в руку, и землетрясение - на лице!
Не запомнишь всех шуток, да они и кажутся остроумней, когда среди общего веселья их вдруг скажет человек счастливый счастьем молодости. Сидят, смеются, балагурят. А утром разойдутся по своим участкам, над которыми краны, краны, краны... На кранах - флаги союзных республик. Вон под л итовским красно-бело-зеленым - бородатые студенты: они даJ1и клятву не брить бород, пока не построят новый Ташкент.
Равнодушия в этол1 государстве дружбы не терпят. Как не терпят


и фальшивого вним а·ния.

ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ
] 17


Ощущение фальши для ташкентцев сейчас нестерпимей всего. Источник выспренностей, когда речь идет о несчастье,- равнодушие, и это чувствуют все.
Порыв действительно бескорыстной дружбы рождает и живые с.10- ва. На встреч·е одного строительного поезда слышал приветствие:
- Семья, приют и простор тому, кто к нам прибыл!
Со всех концов Союза устремились в Ташкент строительные поезда: со своими кранами, механизмами, автомашинами, инструментом, со всеми стройматериалами - вплоть до цветных облицовоч ных плиток, с готовыми санузлами для новых квартир, со всем оборудованием и арматурой. И со всем необходимым для жизни самих строителей.
Я люблю Ташкент. Его белесоватое, как бы подсушенное солнцем небо. И многозвучный шум города сквозь говор листвы. И многоязычную речь. И его проспекты, где асфальт белеет сквозь зелень деревьев.
И его огненно-красные маки, вдруг р асцветающие прямо на сухих глинобитных заборах ... Без конца могу рассказывать о Ташкенте.
Удивительно ли, что на вопрос, который мне многие задавали в
Мос1ше: «Надо ли на этом же месте опять строить Ташкент?» - я, не задумываясь, отвечал: «да!» Не потому, чтобы я это знал твердо, а просто потому, что не могу представить себе землю без Ташкента. И вот теперь, приехав сюда и глядя своими глаза ми, как возводят новый Таш-
1.;ент (несмотря ни на что, несуотря на то, что трясет и трясет) , я задал и саЛо1 этот же вопрос Валентину Уломову:
- А правильно ли его здесь строить вновь?
Вопрос не такой праздный, как может спервоначалу показаться.
Ровно девяносто восе:vrь лет назад, 28 марта 1 868 года, тут произошло землетрясение столь же разрушительной силы, и толчки продолжал ись несколько месяцев. Н. А. Северцов, известный русский путешественник, был при этом в Ташкенте и подробно все описал. И вот опять на том же месте - развалины и пустыри! И опять, вместо того чтобы спросить:
«Как ваше здоровье?» - встретив знакомого, прежде всего спрашиваешь: «Как ваш дом?»


«Как ваше здоровье?» - встретив знакомого, прежде всего спрашиваешь: «Как ваш дом?»
У ломов, когда задал ему вопрос, испытующе поглядел на меня - серьезно ли я (еще бы: до:-.rа строятся, все решено, а этот все еще чегото тау шебуршится) - и ответил, улыбнувшись:
- Разве вы не заметили, что у нас было ювелир ное зеУ1летрясение? Ведь оно разрушало дома, выбирая именно те, которые давнымдавно следовало разрушить горсовету.
«Ювелирное» - это, пожалуй, сказано точно. Ни одно здание в эпицентре, воздвигнутое за последние годы, построенное на галечниковом основании, за щищенное антисейсмическими поясами, не пострадало.
Завтрашний Ташкент по планировке не будет похож ни на один город мира. Землетрясение вырубило в нем середину и превратило город в гигантский бублик. Все новые жилые дома строятся на окр аинах - в массивах Чиланзара, Каракамыша, в районе Рисовой улицы, на Высоковольтном массиве, в поселке Сергейли.
Чтобы связать между собой районы этого гигантского бублика
(диаметр Ташкента около пятидесяти километров) , строители началн прокладывать кольцевую автомагистраль вокруг Ташкента. Ну, а что будет в центiре?
Странно, но идею того, что будет, я слышал уже много лет назад.
От Усмана Юсупова. Это было в те годы, когда он был председателем
Совета Министров Узбекской республики: последняя государственная должность, какую он занимал. Он мечтал тогда :
- Весь центр Ташкента я планирую превратить в сад. Надо снести гш няныс развалюхи: все равно час их пробил. И вырастить сад, чтобы


1 18
ВИКТОР ВИТКОВИЧ

в нем яблони, ореховые, персиковые, сливовые, абрикосовые деревья цвели ... И изрезать его каналами, этот гигантский общественный сад, чтобы по нему речные трамваи ходили. А главное, чтобы климат Ташкента стал влажным, воздух чистым, чтобы навсегда улетучилась, исчезла ташкентская пыль!
Свой проект Усман-ака не успел осуществить. Прошли годы. И подземная стихия вернула ташкентцев к его проекту. На пороге этого сам
Усман-ака умер. О нем тоже можно сказать, что он жертва землетрясения. 27 апреля (на следующий день после первого толчка) у Юсупова, взволнованного несчастьем, произошел тромб сосудов сердца. И спустя несколько дней он умер. И теперь именем Юсупова назвали Большой
Ферганский канал, признав, что Усм ан-ака был его подл инным зодчим.
В самом центре Ташкента проектировщики теперь задумали громадный зеленый массив. Будет стадион на сто тысяч зрителей. Будет дворец спорта. Будут открытые и закрытые плавательные бассейны, акватории, водоемы. Будут широкие бульвары пересекать этот парк. Бульвары застроят многоэтажными административными зданиями, рассчитанными на десять баллов, чтобы никакие стихии были им не страшны.
Все это уже превращается в инженерные цроекты, в технические р асчеты. Значит, все должно быть. Будет!.

__ _р-"

Л. ГРИ ГОРЯ Н

О, Муза быта, ты всегда права.
К чему решать неразрешимый ребус!
Беги в пекарню, в очередь, в троллейбус
И собирай простейшие слова.

Привычный мир, войди в м ои стихи,
Водой из крана весело пролейся,
Работай тяпкой, хлопочи отвесом ,
Взметнись столбом базарной шелухи.

Вот паренек тачает сапоги,
Вот летний полдень навалился жарко,
Вот стадион, вот пиво, вот байдарка.
Привычный мир, войди в мои стихи.

Пахни бензином в комнату ко м не,
Акациями скверика потрогай.
Девчонкой быстроглазой, босоногой
П ротри стихи, как стекла на окне.

Ростов.

R

ТАТЬЯ НА ГЛУШКОВА

*

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

Здесь белый снег, как белый л ивень, апрел ь робеющl1Й - не в счет.
И Волхов цвета спелой сливы в снегах березовых течет.


Здесь белый снег, как белый л ивень, апрел ь робеющl1Й - не в счет.
И Волхов цвета спелой сливы в снегах березовых течет.

П ростор зимы, простор вселенский, деревья - прутики во льду.
По новгородской, деревенской, по бетiей улочке иду.

Как будто вправду - северянка, хоть не пряду, хоть не пою, я просыпаюсь спозаранку и каждый камень узнаю.

И эти низенькие хаты, и седину ракит, и этот ветер бородатый, что до л илового заката все ходит около, заклятый, и поздний снег кружит ...

*
*
*

В тот ранний час, когда пришла беда, едва жива, я вышла на дорогу.
Июлем выжжена, белым-бела, она упала к самому порогу.

Куда идти? Что делать мне - с тоской, с собой, с июлем, с немотой, с любовью? ..
Но широко вставал передо мной и рвал листву, и вспыхивал шиповник.

А воздух плыл м едовым гудом пчел, а степь горчила теплым, тяжким хлебом, и непреклонно подорожник цвел, седым копьем почти касаясь неба.

Татьяна Глушкова родилась в 1939 году в Киеве. Первые стихотворения были опубликованы в 1962 году. В «Новом мире" печатается впервые.

А. МАКАРОВ

*

НАКАНУНЕ ПРОlЦАНИЯ

Рассказ
]в) сентябре и октябре я большую часть времени провожу за столом.


1)
К вечеру, когда уже темнеет и приходится зажигать лампу, окно перед столом настораживает черной глубиной, отвлекает зеркальным отражением, и я его вскоре задергиваю. Задернутое днем, оно придает комнате вид не то больничный, не то утренний - я отодвигаю занавеску, хотя таким образом вижу все, что за окном.
Я вижу три избы, хлев и сарай возле одной из них, а за ними кусок дороги и заросли ольшаника за дорогой, позади поля. Избы - те же особняки, каждая имеет свое л ицо, и оно чем-то да выражает сущность хозяев. Правда, ближайшая изба справа с,мотрит на мир двумя побел енными окнами, а Катя, хозяйка избы, одноглазая, или, как просто называют ее в деревне, кривая, но то, что окна окрашены масляной краской и под ними желтеют ноготки, говорит о многом. Я так и не знаю, сколько л ет Кате, но муж ее убит на войне, и, знач ит, ей не меньше сорока пяти.
Глаз она «стеряла» еще в девушках, когда запустила воспаление от залетевшего усика ржи, а еще раньше болела оспой и осталась рябой.
Однако ни это, ни гибель мужа, ни одинокая тяжелая работа не вытравили из нее женского начала и легкого не по-деревенски характера.
В от покрасила же окна, посадила цветы, носит в кармане круглое зеркальце и, время от времени поглядывая в него, даже напевает. И к ней ездит лесник Иволгин.


Я живу здесь три года, и про Иволгина и их отношения узнал тоже три года назад, почти сразу, как приехал. В деревне все на виду, а чего не увидишь сам, о том тебе скажут - так же, как расскажут другим про тебя. Увидев Иволгина впервые, я был поражен. Он того же возр аста, что и Катя, но красив не по этим местам, где мужчины одинаково носаты и нескладны фигурой. Высокий, темно-русый, с серыми глазами, чистым бледным лицом, легкий в движениях ... В соседней деревне у него жена и двое детей, и говорят, что жена «видная», а нате вот - уже двенадцать лет ездит он к кривой Кате, которая ко всему еще и худа и мала ростом. Братья жены бивали его. Как-то раз ночью я слышал шум по соседству, а на другой день под незрячим глазом Кати красовался синяₛ<. И мне рассказали, что шуряки приезжали, нашли и увезли
Иволгина.
Но он верен своей «посёстре». Я только раз, совершенно случайно, видел его слезающим с велосипеда у крыльца : обычно он неспешно и целеустремленно проезжает мимо избы и мимо Кати, даже не повернув головы, и я каждый раз пугаюсь, что все кончено. Одна ко вскоре сомне-


ния рассеиваются: Катя, н;:певап, бежит за водой, стучит в сенях крышками кадок, в которых огурцы и грибы. Дорогой гость дома. Я успокаиваюсь. Значит. не зря призывно белеют окна, упрямо светят сквозь крапиву ноготки. не зря мучилась бессонницей и страхами усталая женщина, затопив ночью печку, чтобы выгнать чугунок-другой мутного винца.
Когда они спят, эти женщин ы? И Катя, и ее соседка Манл подним аются в пять. Уже в начале ШЕ:сrого туманом стелется прибиваемый дождиком дым от затопленных печей. гремят ведра возле колодца. В восемь, выгнав коров, повязывая на ходу платки, идут к подводе на дороге, и Антон Милый увозит их на работу. Обедом тот же Антон возвращает их домой, и бабы не ленятся, не оставляют заботами усадьбу.
Но вот Антон снова призывно материт флегматичного Красного, и, оглядываясь на мое окно, соседки бегут к дороге. Теперь они вернутся в сумерках, и мне бы не прозевать соседских коров, выгнать из лакомого люпина, как пригонят с пол;, загнать в постылый хлев. Овцы? Бог с ними, с овцами,-- не хочется бегать, так загонит к себе кто другой, потом р азберутся, отыщут. А корова, как и усадьба,- половина жизни. Катина Конфета своенравна и больше всего любит люпин. Я злюсь, когда она приходит, повторяю все излюбленные Катины ругательства, повторяю негромко, поскольку они не для всякого даже мужского уха. Но молоко у Конфеты и впрямь сладкое, жир ное, и забот она стоит.
У Катиной соседки Маньки сейчас рыжая бокастая телка с добрыми в белых ресницах глазами. Она совсем ручная оттого, что уж очень бережет ее хозяйка. Да и как не беречь? Весной была у Маньки молодая и тоже ласковая Блинка, но на третьем выгоне корова Сатанихи, взыграв быком, вскочила Блинке на хребет, и прямо с пол; страшно воющая Манька повезла свою жадобку за восем ьдесят километров н а сдачу. Хорошо хоть дожила до приемщика Блинка,- довезли е е с переломленным хребтом. А не случись так скоро машины? Худо было бы.


И так пришлось несладко крупной басовитой Маньке. Это ее хлев и сарай загораживают от меня ее же избу возле дороги с притиснувшейся вплотную березой. Такая же вдова, она живет одна, в избе густо и кисло пахнет м ахорочным дымом, но чисто, бла го обметать, об гирать особенно нечего. Сын ее Владимир жил с женой в той избе, что сейчас заколоченная стоит прямо напротив моего окна. Тоже особняк, и также успела отгородиться досками от всего родного и живого душа молодого еще парня за время жизни где-то под Архангельском. Когда случилась беда с Блинкой, почерневшая Манька попросила меня написать сыну.
От себя прибавлять ничего не пришлось, письмо . это выжало бы слезы даже из золы. но ответа все не было. Наконец, уставший от просьб, бессильный помочь, председатель написал сам, пригрозил обществt:нным мнением, и хозяин забитой избы приехал в августе. Неприлично разбухшая его жена рвалась варить варенье, но неудавшаяся весна прибила ягодники, лето и вовсе их иссушило, и Манькина невестка с утра раскладывала себя на одеяле прямо возле избы, а шоферы проезжих машин еле ползли м имо этой стиснутой голубым шелком копны. Сам В.падимир, наоборот, успел подрастерять здоровье, повидал мир, приобреп ощущение собственной значимости, ₜо более всего мучился от вида своей заколоченной избы, напоминавшей о том, что и он мог некогда жить в этих местах. Жена его презирала.
Манька записывала по деревне в долг молоко и сметану, перевела кур, выгнав вина, р аздобывала на озерах у рыбаков рыбу, все надеялась, и эта надежда ночами гнала ее косить с краю леса на спорных для колхоза и .nесничества полянках. Владимир дал полсотни. Он, может, д::л бы и больше, да приехал 13 отпуск чубатыi'r Бара нихин Федька, его серНАКАНУНЕ ПРОЩАНИ Я
1 23


жантские из фольги нашивки раза три сверкнули на дороге, и подхватилась Манькина невестка по грибы. В деревне умеют ласково, участливо поинтересоваться семейными делами, приправить, о чем умолчишь.
И как ни крепил ась баба, как ни хотелось ей угождением возбудить в родных тароватость, да не выдержала, хватила у Кати с горя красненького и пошла р азбираться с невесткой. На другой день rости уехали, а еще чер ез три лня, не вовремя, не в цену отдав овечек, пригнала моя соседка телку. К чести деревенских скажу, что мало кто не ходил порадоваться, поплевав на животину, похвалить, поздравить с заводом.
Назва.'lи телку Жалёнкой.
Живут соседки согласно, хотя усадьбы их разделены л ишь полоской травы, скашиваемой поровну. Однако время от времени они, словно понимая неестественность таких отношЕ:ний, начинают беспричинно, бестолково и яростно ругаться. Скоротечно, впрочем ... Я слушаю их с восхищением и удовольствием и искренне убеждаю, что не гневаюсь, когда они поочередно приходят извиняться за шум, за то, что помешали м оей непонятной, «смешной» работе. И вообще, пона чалу настороженные, они теперь привыкли к тому, что я человек, видать, крепко ушибленный жизнью, как говорится - с большим приветом, и раз не нашел иного места для своей хворобы, то м еня можно и пожалеть. За то, что загоняю скотину и помогаю резать дрова, Катя раза два в неделю носит молоко, Манька - мелкие горькие огурцы и картошку. Не взять невозможно, я благодарю и еще больше боюсь пропустить время пригона.
Случается мне получать и сметану и даже - бутылочку, оставшуюся от И волгина ... Каким-то чудом преодолев вековую убытпчную расчет
.пивость, Катя с весны купила в городе тридцать инкубаторных цыплят.


.пивость, Катя с весны купила в городе тридцать инкубаторных цыплят.
Все дивил ись, предсказывали, что без надзора эти деньги погибнут, а она бросила цыплят облез.'lой голошеей курице и, казалось, вовсе забыла про них. Сначала вороны и сороки, потом коршаки и .rисы убавили uыш1ят вдвое, но остальные сделались курочкам и и петушками и с тремя старым и курицами целыми днями толкутся под моим окном. Петушки смешно и противно кричат в урочное время, топчут старых кур, и те, с недоумением и отвращением покоряясь, потом дергают у них перьн в отместку за неловкость. А мне случилось подстрелить несколько ворон и сорок, как-то даже отпугнуть ястреба, и единственный глаз соседки каждый раз сиял благодарностью, когда она приносил а свои яства.
Вижу соседок я все-таки р едко. Вот только когда спешат к дороге утром, идут от нее обедом, едва не каrаясь л бом земли, волокут в сумерках, а то и по-темному дрова или запретное сено. Иногда Манька заходит ко мне и, присев под печкой на лавку, молча сидит, распластав по коленям руки, на которые я стараюсь не смотреть. И я понимаю, что табак у нее вышел, что она крепилась, потом одалживалась у товарок и даже у мужиков, а теперь уже мочи нет терпеть и стыдно, неловко попросить. Тогда, порасспросив о Жалёнке, о том, где сегодня работали, я l\IИмоходом говорю, что вот опять приrлали мне зачем - то «шиш<у», а я курю только «спорт» и его навалом в нашем магазине, жалуюсь, что старый Гришка Сынок посмотрел мою сеть. И тем поставив под сомнение нашу с ним дружбу, показав, что девать мне нежданное курево некуда, предлагаю несколько пачек ей. А поняв по ее лицу, кш;ой я все-таки, оказывается, прекрасный человек, потом долго утешаюсь эти₝₞. жалея лишь, что досталось мне это озарение недорого.
Случилось мне видеть соседок иным и ... Весной Маня продала теленка. Продажа обязывала прогулять барыши, и Манька позвала меня и
Гришку Сынка, выставив две бутылки, за которыми сбегала в ПокровС'I<ое - село, где «дурочка» не выводится, поскольку таы стоят бригадой


рыбаки. Но тем же вечером нежданно н а грянули на тока московские охотники и навезли всякого-всякого. Я позвал Маню к себе. Позвал я и
Катю, пришел непременный, любимый всеми моими приятелями Сынок, сама же Манька задержалась. До сих пор не прощаю и никогда не прощу двум спутницам моих охотников их улы бки при в иде ее платья черного бархата, хочу только, чтобы в том же возрасте оказались они не одни и не пришлось бы им так л ихо. Чтобы сумели так же достойно держаться в компании незнакомых людей, так вот отщипывать хлеб за подобным столом после своего голого.
Для танцев места не нашлось, но петь пели. Нету та1шх новых песен, чтобы охотно пелись вечером, при свете лампы, и пели старые русские песни. Не знаю где как, а в нашей деревне поют мало и песен не знают.
И одну и другую песню заводили ставшие заметно попроще горожанки, а соседки сидели все так же прямо, улыбаясь мне, когда встречался с ними взглядом. Устав от разнобоя и непривычного шума, я к тому же вспомнил, что забыл покорм ить собаку, и вышел. А когда возвращался, то еще в сенях услышал вдруг, что поют негромко и прекрасно. Уже потом оказалось, что один из приезжих, больше дурачась, чем всерьез, запел «Катюшу», и вдруг Маня и Катя соп1асно подхватили ее. Они сидели не рядом, не сговариваясь, поделили голоса и теперь с помощью одного из приезжих пели сами.
Они молодели на глазах, мои вдовы. Я помню эту песню и время, в которое она появилась, но они помнили его лучше: они были тогда молоды и любили и жили иначе. Этой песней началось и кончилось с войной их счастье, и старый Сынок плакал, вспоминая так же просветленно, как они пел и ...


Осенью три избы из моего окна выглядят особенно неказисто под серым небом, и только рябинки возле каждого сарая оживляют картину, пока их не обворуют дрозды. Я подумываю о предстоящем отъезде, подумываю тем чаще, чем чаще приходится топить чугунку и разбивать ледок в умывальнике на дворе. Мне уже и хочется побывать в Москве после полугодового отсутствия, ненадолго удивиться ванной, ненадолго позволить занять себя телевизору. Но я знаю также, что совсем скоро после возвращения в город все снова и снова буду вспоминать утреннее мычание коров, звяканье ведра у ко.1Jодuа, негромкие голоса за бревенч атыми стенами. И за окном три избы, позади которых кусаче₟< дорогн.


= ......-:*

ДМИТРИ й ГОЛУБКОВ

*

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Кериму Отарову, балкарскому поэту.

З олой тянуло от земли и пустотой могильной.
И огороды поросли
Седой полынью пыльной.

Дом - грудой щебня.
Тополя
Порублены под корень ...
Но запах дымного жилья
Бессмертен и упорен.

Склонись над стылым очагом,
Зажмурься на м гновенье -
И сами выстроятся в дом
Ноздристые каменья.

Ты жив - и родина жива,
И к делу рвутся руки,
И в песню строятся слова,
Проросшие в разлуке.

_р=

Ф. КАМОВ

*

Я-МАЛЕНЬКИЙ


Рассказ
(С калька я себя помню, я всегда был маленьким. В школе, в институте, на работе ...
В школе я всегда стоял на левом фланге. Если м ежду м ною и правофланговым было от двадцати до тридцати человек - все зависело от количества учеников в нашем классе,- то между м ною и левофланговым больше двух человек не было ни разу, и, когда м ы держали р авнение направо, никто не искал глазами мою грудь, грудь четвертого человека, считая себя первым. Это было очень обидно и несправедливо.
Место самого высокого ученика не было постоянно закреплено - р ебята росли и по очереди обгоняли друг друга,- но место самого маленького ученика, как правило, делили м ы вдвоем с Титаренко. Титаренко был живой, плотный, наголо постриженный парень, который из любой драки выходил целым и невредимым. Когда он не мог кого-нибудь одолеть, то отходил в сторону, разбегался и с налета, как маленькое толстое ядро, толкал противника в грудь. Наивны те, кто думает, что драться можно только за первое м есто. З а предпоследнее место идет точно такая же борьба. Даже, может быть, еще сильнее, потому что вторы м быть не так обидно, как самы м последним ...
Титаренко был мой конкурент на предпоследнее место, и я постоянно над ним подшучивал. Воо бще я любил смешить учеников, учителей, себя. Я это делал постоянно и непрерывно, до оскомины во рту, так что самому становилось противно и хотелось долго-долго молчать. Я приходил домой и молчал и считался в нашем доме очень серьезным мальчиком. На самом депе я не был серьезным, я просто отдыхал и набирался сил к следующему дню.


Обратите хоть раз внимание на детей, когда они возвращаются из школы. В центре группы, как п равило, вертится самый маленький ученик и непрерывно острит. Чаще всего над самим собой. Это помогает ему утвердиться в собственных глазах и хотя бы частично компенсировать разницу в росте. Большой человек никогда не рискнет поставить себя в смешное положение, а для маленького это один из способов утешения: он выше тех людей, которые над ним смеются, потому что не он попал в смешное положение, а сам его создал. А когда ты можешь создать то, чего не могут другие, этим уже можно гордиться.
Некоторые люди на всю жизнь остаются м аленькими мальчиками, которые вертятся в центре группы и непрерывно острят. С годами их уважают все меньше и меньше, и это их вина, а не окружающих, потому что с возрастом человек должен или умнеть, или хотя бы не показывать собственную глупость, а это та1;; трудно сделать, когда надо непрерывно острить в центре группы.


... Сколько я себя помню, я н икогда не л юбил др аться: н и в школе, ни в институте, ни на р аботе ...
В детстве мне некогда было драться. Мы жили в огромной ком мунальной квартире, которую до революции занимал а одна француженка, и в этой квартире на двадцать взрослых приходилось шесть детей. Когда дети возвращались из школы, они набрасывались н а меня, единственного дошкольника, и тащили играть в учеников и учителей. Я был ученик, а все они, даже Р итка-первоклассница, были учителями. У меня не было свободной минуты, потому что они занимал ись в две смены и когда одни из них были в школе, др угие сидели со мной. А потом они менял ись местам и. :К п яти годам я уже бегло читал, считал, писал и даже знал немецкие слова. Но на драку у меня не оставалось времени.
Может быть, поэтому я миролюбивый человек, и с этим теперь н ичего не поделаешь. :К этому н адо привыкнуть. Переделать это невозможно.
В самых критических ситуациях в первую очередь мне приходит в голову м ысль о перемирии и только потом мысль о том, что надо подраться.
:Когда на даче под Москвой мои хозяева дрались с какими-то ребятами и дело дошло до топоров, неожиданно для самого себя я влетел в кучу дерущихся и н ачал их м ир ить. Если бы они меня послушали, я, м ожет быть, и добился бы своего, но первый же парень, к которому я обратился со словами м ира, ударом в зубы отправил меня в канаву, где я и пролежал до конца драки.
Труднее всего мне было в школе. Я учился в классе с боевым и традициями, и через мою парту по нескольку раз в день по всем направлениям проходили записки с вызовом на бой. Л ично м не зап иски не писали - я их только передавал,- и, очевидно, среди остальных учеников я был чем-то вроде нейтральной Швейцарии.


Только Титаренко иногда вызывал меня на бой. У него была ком а нда, состоявшая из самых маленьких ребят нашего класса, и эти ребята представляли собой грозную силу, потому что периодически клялись друг другу в вечной дружбе. Я очень хотел попасть в команду, а Титаренко то брал меня в нее, то прогонял и тут 'же вызывал на бой.
Но я отказывался драться. Я не в идел смысла драться с тем, к кому я не чувствоваrr ненависти, а так как я не чувствовал этой ненависти н и к кому, то н е хотел драться ни с кем . Я хотел в ком анду, хотел клясться друг другу в вечной дружбе.
- Ecrrи я дам тебе п истолет с тремя патронами,- прошептал мне однажды Тита ренко,- кого ты убьешь?
- Не знаю,- ответил я, подумав.
- Та1ше вещи надо знать заранее.
Я подумал еще, и оказал ось, что у меня не было врагов. У Титаренко враги были, а у меня нет. В ернее, у меня они тоже были, но я быстро о них забывал. И мои враги меня не боялись.
Меня никто не боялся. Я помню только один случай, когда я шел по школьному двору и гнал перед собой камешек. П арень, бежавший н австречу, хотел удар ить по моему камешку, но не решился и несмело посмотрел на меня. С того дня прошло двадцать л ет, но я до сих пор помню, где это произошло: между трансформаторной будкой и стеной дома. Сейчас на этом м есте построили гараж ...


... Сколько я себя помню, мне всегда казалось, что я останусь холостяком. Девушки на улице на меня не оглядывались. В ысокие смотрели поверх меня, н изкие - м имо меня. Это продолжается до сих пор, но сейчас м не почти безразлично, а тогда было обидно.
Я учился в школе с раздельным обучением. Девушки допускались туда раз в месяц на вечера танцев, а если мы плохо себя вели, то толыю

1 28
Ф. КАЛЮВ


на Новый год. Между нами и ними существовал невидимый барьер. Через него перешагивали лишь самые отча янные. Остальные ил и безуспешно его штурмовали, или подсматривали в щелочки, не помышляя о знакомстве. До сих пор встречаются мужчины моего поколения, которые в тридцать л ет теряются в женском обществе. Продукт раздельного обучения.
Для меня этот вопрос в свое время был очень болезненным. Между м ною и правофланговы ll1 всегда находилось от двадцати до тридцати человек, и с моим ростом было, конечно, трудно штурмовать барьер раздельного обучения. А потом у меня вдруг обнаружИ.пи сходящееся 1\Осоглазие. Весь класс промаршировал в голом виде перед медицинской комиссией, но сходящееся косоглазие обнаружили только у меня. Последствия этого были ужасны . Меня признали негодным в сверхзвуковую, истребительную и бомбардировочную авиацию. Я никогда раньше не собирался в авиацию. Ни в истребительную, ни в бомбардировочную, ни тем более в сверхзвуковую. Но когда меня признал и годны м только в транспортную авиацию, барьер между мною и всеми женщинами земного шара стал непреодолимым.
В институте раздельного обучения не было, но я почему-то поступил на такой факультет, куда девушки не шли. Я мог пойти в другой институт. Как говорил наш школьный математик, !\уда бы я ни пошел, я бы везде учился средне. Ни хорошо и ни плохо. А раз та!\, то я мог пойти в другой институт. Или на другой факультет, где было много девушек.
А я пошел туда, где их было очень мало. Двенадцать девушек на двести ребят. И, конечно, я не мог 1<0нкурировать с высокими 1<расавца ми нашего курса, тем более что таких красавцев требовалось всего двенадцать штук. А еще к нам бегали красавцы со старших курсов. Со второго курса, где б ыло всего четыре девушки, и с третьего, где была одна. И это нам не нравилось. Не знаю, как другим, но мне это точно не нравилось.


Однажды я все-таки решился и назначил свидание. Но когда она пришла в условленное место, то оказалась почему-то на голову выше меня. До сих пор не понимаю, как это произошло. Я не мог ошибиться, когда присматривался к ней и когда п риглашал на свидание. Для меня это был слишком больной вопрос, и я всегда тщательно за этим следил.
Я сразу же проводил ее до метро и больше никогда не видел.
Шло время, а я все не мог выполнить задан ие, которое дают художникам. Я не мог нарисовать стул, на котором сидела моя л юбимая девушка. Стулья были, сколько угодно. Не было любимой девушки.
И вдруг все изменил ось. Я просыпался первый и целый час лежал тихо, ждал, пока она проснется, пока откроет хотя бы один глаз.
Такой тахты, как у н ас, ни у кого не было. Это была уникальная тахта. Тахта по заказу. С двум я ящиками. Авторский экземпляр. Один из ящиков служил бельевы м шкафом, другой заменял остальную мебель.
Из мебели у нас была только тахта и широкий подокон ни!\. Нам этого хватало. На худой конец мы ₠югли обойтись даже и без подоконника.
Мы снимали ком нату в деревянном доме. Этот дом был очень старый, и гвозди входили в стены от простого нажатия пальца. Ком ната была крошечная, как будто специально созданная для жильцов маленького роста. Если бы в ней поселился высокий жилец, его ноги торчал и бы по ночам в коридоре, мешая соседям. Нашей первой покупкой были три метра дешевой материи неизвестно для чего. Мы гордо принесл и ее домой, и она лежит у нас до сих пор, потому что жал!\о выбросить. Когда не было денег, м ы шарил и по всем карманам и что-нибудь находили.
У нас были вел иколепные кулинарные способности. Мы делали суп из ничего. Когда ветер дул со стороны конфетной фабрики, мы открывал и окно и пили чай впринюшку. На шестом ыес11це бере;,1Nшости мы сообща защитили ее диплом.


Я - МАЛЕНЬКИУ!

Мы ссорились. Мы могл и себе позволить такую роскошь, чтобы ссориться даже в наши дни рождения. А наутро мы м ир ил ись:
- Давай сегодня считать день рождения.
Мы всегда мирились наутро. Что бы там ни было, а наша тахта с двумя ящиками никогда нас не подводила. Она м ир ила нас после любой ссоры, после любых обид.
Теперь я уже мог нарисовать стул, на котором только что сидела моя любимая девушка. Она была одного роста со мной, и я разрешил ей надевать туфли на высоких каблуках - огромная жертва с моей стороны .

... Сколько я себя помню, я никогда никому не завидовал. Я завидовал только людям большого роста.
Особенно я завидовал большим, когда мы были в военных лагерях.
Ты идешь в последнем ряду и тащишь автомат. патронташ, скатку, саперную лопатку, сапоги. Из тебя выбивают штатский дух, но не это тебя угнетает, а то, что ты идешь самым последним, а тащишь то же самое, что и первый. Для больших надо делать большие автоматы, большие патронташ и, большие скатки, большие саперные лопатки ... Иначе где же справедливость?
Я маршировал в конце колонны и глотал пыль. Это очень унизительно: на тротуаре стоят люди и смотрят. А ты идешь в последнем

ряду

с виноватой улыбкой и проклинаешь все на свете, потому что ты даже толком не понимаешь, что же надо проклинать. Вся пыль от сапог отделения, взвода, роты, батальона принадлежала нам, задним, и если передние на ходу гордо смотрел и по сторонам и любовал ись природой и самими собой, то мы, задние, шли в густом тумане, глотали пыль и как чуда ждали команды «кругом, марш!».

·


·

Я глотал эту пыль всю ж изнь, и даже когда ее не было, я глотал ее морально. Мне было пятнадцать лет, уже почти шестнадцать, но в кино м еня все р авно не пускали. И не пускали-то не на какую-нибудь порнографию, а всего лишь на «Миклуху-Маклая». Все высокие ребята нашего класса в идели «Миклуху-Маклая», а меня не пускали. Сейчас это кажется смешным, но тогда мы р вались в кинотеатр, где в одном месте на общем плане мелькали среди деревьев почти обнаженные женщины. Несчастный я был человек: мало того, что на мне экспериментировали р аздельное обучение, так еще не пускал и на «Миклуху-Маклая».
Как мне хотелось тогда стать большим ! ..
Если бы я стал большим, я бы нагибал голову, входя в любую дверь.
Я это могу делать и сейчас, но сейча·с это мне не доставляет удО'вольствия.
Если бы я стал большим, я бы обязательно сдел ался сильным. Маленькому бессмысленно быть силачом. С большими ему все равно не справиться. Просто не поднять. Как приятно, наверно, поднять противника и бросить его об землю. А маленькому не поднять, а если поднять, то как следует не бросить.
Я с презрением смотрел на тех больших, которые сл абы и хилы. Природа дала им рост, вес ... Этим нечего хвастаться. Это от них не зависело.
Выросли, и все тут. А могл и спокойно и не вырасти. Но раз уж ты вырос, то становись сильным. Сдел ай сам хоть что-нибудь ...
И еще я терпеть не мог, когда при мне начивал и говорить, что большие и сильные люди все добродушны. Во-первых, это неверно, а во-вторых, это им ничего не стоит. Легко быть добродушным, когда ты сильнее всех и тебе ничто не грозит. Вот если маленький остается добродушным, несмотря на все опасности, которые его подстерегают, так это подвиг, это явление высокого человеческого духа.
В ы, большие, попробуйте быть добродушными, ког::ℂ.а каждый встречный сильнее вас, когда усилием воли вы заставляете себя пройти мимо

9
«Новый 'IИР» No 10

130
Ф. КАМОВ


группы людей в темном переулке, когда вы не уверены, что сможете защитить илущую рядом с вами девушку. Вам это даже не приходит в голову, большие! Ведь вы живете в другом м ире, где смотрят сверху вниз или в крайнем случае по горизонтали ...
И тогда в отместку большим я придумал стройную систему м ирового прогресса. Чтобы восстановить справедливость, а т акже для собственного утешен ия.
Я утверждал, что маленькие всегда были двигателям и прогресса.
В то время, когда здоровяки силачи с удовольствием ворочали огромные глыбы и не помышляли ни о какой механизации, маленькие волей-неволей задумывались над тем, как же поднять эти проклятые грузы с малыми силами, и в результате изобрели рычаг, лебедку и систему блоков
(изобретатель Архимед, рост сто шестьдесят пять сантиметров) .
Когда большие, ни о чем не думая, весело резвились на марафон· ских дистанциях, какой-то запыхавшийся от бега м аленький в порыве отчаяния изобрел колесо. Вскоре все большие как один носились на велосипедах и самокатах, хвастаясь своей силой и выносливо·стью в многодневных пробегах, а м аленькие уже стояли над чертежными досками и изобретали паровоз (изобретатель Стефенсон, рост сто пятьдесят восемь сантиметров) .
Когда большие праздновали победу в кулачном бою, маленькие вытирал и разбитые носы и, плача от бессилия, изобретали сабли, шпаги, ружья, пушки и самолеты. Потом большие кололи маленьких шпагами, р убили саблями, стреляли в них из ружей и пушек, бомбили с самолетов, а они зализывали раны и придумывал и щиты, кольчуги, окопы полного профиля и противовоздушную оборону.
_ Но большие н адевали на себя кольчуги, брали в руки щиты, залезали в окопы полного профиля, и м аленьким не оставалось ничего другого, как придумывать перевязочные средства, восстановительную хирургню, лечение открытых и закрытых переломов и зубное протезирование.


Что ни придумывал и м аленькие, все шло на пользу большим. Они делали :::арядку, пили томатный ₡ок, у них улучшил ись санитарные условия, заработала сеть оздоровительных учреждений, появился научно обоснованный рацион питаниf!, и, как результат этого, среди больших резко сократилась смертность.
На этом я остановился. Я мог бы, конечно, сделать так, чтобы :иаленькие изобрели бессмертного человека, но мне не очень этого хотелось ...


Когда я родился, были карточки, и что-то, что должно было в меня попасть и повлиять на мой рост, в 'У!еня не попало.
Война началась, когда мне было девять лет. Мы узнал и о войне на даче в Том илине во время игры в лото. Сказал прохожий. Ему не повер или, включили радио.
П ервые два года войны мы жили в эвакуации, и я получал по карточкам сто пятьдесят гра ммов хлеба. Брат тоже сто пятьдесят. Мам а служила в учреждении, и е й давали больше - двести граммов. Других магазинов, кроме хлебного, в нашем городке тогда не было.
Сначала, как только мы туда приехали, мама меняла вещи на молоко, на ка ртошку, иногда на масло. Когда я заболел корью, м аме удалось с большим трудом вы менять свое шелковое платье, в котором она ходила до войны в Большой театр, на два литра молока.
Временами маме удавалось пристроить нас в специальную столовую.
В ней раз в день давали суп из соленых помидоров, немного каши и . чай с сахарином. И толы<о один раз .J.авали ыясо: ночью на соседнее село налетеJ1а стая голодных волков и нача,1а резать колхозное стадо. БроЯ - ;\1\АJ1ЕНЬКИй
1 3 1


нета нковое училище, располагавшееся в нашем городке, подняли по тревог.:.. и на учебных танках они помчались отгонять стаю от насмерть перепуганного села . Больше на моей памяти нападения волков не было, а еи1 и и было, то, очевидно, в то врем я, когда я не ходил в столовую.
Однажлы нам вылали по талону одного поросенка. По тому времени это было событием, хотя поросенок оказался маленьким и тощим, с просвечивающими сквозь кожу ребрами.
Резать поросенка пришлось брату, больше было некому. До этого он поросят не резал, а любил почитать книжку или сыграть в шахм аты.
Проконсультировавшись предварительно у нашей хозяйки, он положил поросенка на верстак, но тот взвизгнул от испуга, вырвался, спрыгнул с верстака и помчался в огород. Мой брат схватил топор и побежал за ним, прыгая по грядкам и топча хозяйскую морковку. Хозяйка бежаJта сзади и советовала .
- Поросенка зарезали н а другой день, когда о н успокоился и нача"1 подпусю₤ть к себе людей. Зарезал его соседский парень, которому мама отдала старую шапку и который за это еще перепилил и переколол нам два кубометра дров. Этого поросенка мы ели два месяца: сначала мясо, потом кожу и наконец студень из его костей.
Потом брата забрали в а рмию Его забрали зимой, прямо из десятого класса, и у нас остались его учебники. Летом, когда старую картошку мы уже съели, а новая еще не выросла, я брал эти учебники и шел на рынок. Лучше всего расходились книжки, на печатанные на тонкой бумаге. Их покупали на самокрутки.
Я выторговывал в день восемьдесят-сто рублей на те деньгИ и покупал себе одну шаньгу - лепешку из травы и отрубей с картофельной начинкой. Я съедал ее тут же, на рынке, и шел домой.
Многое я сейчас забыл, но отчетливо помню один вечер, когда я лежал в кровати и с нетерпением ждал н аступления утра : утром м ама обещала сварить м олочную лапшу. Тогда мне было десять лет.


Еще я помню, как ранней весной, л ишь только сошел с полей снег, мы по1шн! выкапывать из намокшей глины прошлогоднюю, перезимовавшую в земле картошку. Вернее, это была уже не картошка, а чистый крахмал, болтавшийся в кожуре, как в мешочке. Но мы опоздали: другие счастливчики раньше нас выкопали ее, и нам досталось так мало крахмала, что мама сумела испечь из него всего две лепешки. Тогда мне было тоже десять лет.
Еще я помню, как мы с ребята м и лазили под какой-то амбар и таскали яйца прямо из-под кур. И как мы воровали на станции морковь.
Это была кормовая морковь, огромная и невкусная, и ее охраняли тетки


с винтовками. Тогда мне было тоже десять лет.
Короче, то, что должно было в меня попасть и повлиять на мой рост, в меня не попало. Но не буду же я обо всем этом рассказывать каждому встречному, который посмотрит на меня сверху вниз. А если буду, он меня и слушать не захочет. Чего ему стушать: может быть, с ним случилось то же самое, что и со мной, но он вырос, а я нет. Он большой, я - м аленький.

Теперь я тоже большой.
Я не вырос, но я все равно большой.
У ₢₣еня есть сын: он для меня маленький, я ,J,Л Я него большой. Самый большой человек на свете -- это я. Больше меня нет никого.

w-

9*

А. П ЕР ЕДРЕЕВ

*

О МАТЕРИ

Уляжется ночь у порога,
Уставится в окна луна ...
И вот перед образом бога
Она остается одна.

Тум анный квадратик иконы,
Бумажного венчика тлен ...
И долго роняет поклоны
Она, не вставая с колен.

И пла мя лампадки колышет,
Колеблет комочек огня
Ночной ее вздох ...
Не услышит
Никто егеJ, кроме меня!

Лишь сердце мое отзовется,
Сожмется во мраке больней ...
Никто никогда не вернется
С кровавых, безмолвных полей ...

Не будет великого чуда,
Никто не услышит молитв ...
Но сплю я спокойно, покуда
Она надо м ною стоит1

.д\JH[JEJBPJHf Yf JKИ. JBP (Q)(CJПf (0) 1\1[ ИJH[A\JH[IO[

JЯ[

Л. ПАНТЕЛ ЕЕВ

*

О МАРШАКЕ

1

знал его, любил, учился у него и дружил с ним без малого соро:к лет. Чтобы рассказать обо всем, что сохранила память, понадобилась бы книга.
А у меня сейчас есть возможность написать только самые беглые заметки.

Познакомился я с Самуилом Яковлевичем весной 1 926 года в детском отделе

ленинградского Госиздата, куда мы с Гришей Белых пришли узнать о судьбе нашей первой повести. Встретили нас там приветливо, даже восторженно, и, пожалуй, особенно любезен и приветлив был Самуил Яковлевич. но почему-то именно

о нем, о тогдашнем Маршаке. я меньше всего могу сейчас вспомнить и рассказать.

Гораздо лучше запечатлелся в моей памяти уже тогда пленивший меня помальчишески жизнерадостный, неистощимый на шутки Евгений Львович Шварц.


С первой же встречи и навсегда остался в памяти вулканически-спокойный,

сдержанный, чуть-чуть нахохлившийся, прищурившийся Б. С. Житков.

И еще ярче, со стереоскопической отчетливостью стоит передо мной высокая

фигура Норнея Чуковского, которому в солнечный весенний день в нашем присутствии Е. Л. Шварц читает кусочки из шкидской главы « Нрокодил».

Норней Иванович слушает, посмеиваясь, одобрительно поддакивая. потом,

повернувшись в нашу сторону, разводит руки и говорит своим неповторшю певучим, высоким, театральным, ложноклассическим голосом.

-
Ну что ж, - говорит он. - Нам тлеть, вам цвести! . .
А вот Самуила Яковлевича Маршака - такого, каким он был в те далекие

весенние дни, - я не запомнил.

Счет нашему близкому знакомству я веду с другого дня - с четвертого

ноября того же двадцать шестого года.

В этот день я вышел из тюрьмы. Упоминать об этом мне, сказать по правде,

не хотелось бы, но, поскольку я взялся писать не po:vraн и не повесть, а воспоминания и поскольку эта подробность будет в дальнейшем играть некоторую роль,

я должен объяснить, в чем дело.

А дело обстояло так. Рукопись
« Республики
Шкид» была уже написана,

сдана в редаrщию, была принята и одобрена. должна была идти на редактуру, а

в это время один из авторов повести исчез.

Этому автору, каI{ известно, приходилось и раньше иметь дело с заrюном,

сидеть за решеткой, но до сих пор всегда это было справедливым воздаянием за

соденнное. А на этот раз автор, по правде сказать, не так уж сильно провинился.

Он не был пьяницей, скорее был непьющий, но случилось, что с какого-то горя он

выпил, во хмелю где-то 1юго-то толкнул, нто-то толкнул его, и на другое утро

молодой литератор проснулся в милицейской камере. а через несколько часов уже

стоял перед столом судьи. На его несчастье, в городе проходила очередная кампания по борьбе с хулиганством. Для острастки и в назидание другим молодым

людям судили и сажали не только настоящих хулиганов, но и всех, rпо не слиш-

134
Л. ПАНТЕЛЕЕВ