фанатик. И, может быть, вопреки замыслу автора, образ Христа сливается с Великим

1 1
«Новый мир • .№ 10

1 62
А. ШАРОВ

Инквизитором Достоевского, с другими )J(естокими фзпатиками, бывшими в мире; сливается, а не противостоит им.
Конквист<Jдоры говорили инкам:
- Нельзя приносить человеческие жертвы, это жестоко. Мы убиваем вас (а уничтожали они весь народ, миллионы индейцев - мужчин, жегшин и детей) за жестокость, чтобы эту жестокость предотвратить.
Христос проповедует: «Не око за око, а если тебя ударили в правую щеку, подставь левую» - но говорит это в филь:vе так, будто в мыслях п;:>вторяет: «А не подставишь щеку, мы тебя убьем, четвертуем».
Во всем поведении Христа из фильма Пазолини - в пренебрежении к матери, в том, как он равнодушно говорит: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов» - добро конкретное, кровно связанное с людьми, уступает абстрактному добру; не знаю, существует ли такое. В словах о милосердии чувствуются отсветы костров инквизиции, зажженных во имя «милосердных» догматов.
Христос в картине предстает как первый великий нивелировщик, первый пророк, мыслящий изменение мира только п о о б р а з у и п о д о б и ю с в о е м у. За ним пошли другие, но каждый с этой единственной мерой - по образу и подобию своему: во имя универсального единства, не размышляя, пожертвуй всем своим.
Для Корчака главное - это создание коллектива, где единство достигается не отказом от своего, а уважением к особенностям каждого; не просто «уважением», а органическим сознанием того, что без этой пестроты, многоцветности нормальное существование ребят немыслимо. Жизнь детских домов Корчака в первую очередь направляют не сильные л11чности (он очень боится этих сильных личностей среди ребят, так часто подминающих более слабых, робких) , а судьи, избираемые по жребию, не иерархия маленьких начальников, а суд. В преамбуле кодекса детского суда есть и такие строки:


« ... Суд обязан защищать тихих ребят, чтобы их не обижали сильные ... Суд обязан заботиться, чтобы был порядок, потому что от беспорядка больше всего страдают добрые, тихие и добросовестные люди».
Для Корчака главнее всего не уставный список запретов, а моральные нормы, сложившиеся среди ребят. Первый детский коллектив, построенный и десятилетия суше· ствовавший силой одной морали,- провозвестник будущего справедливого общества.
«Вы - никто, и если вы умрете, это будет значить: никто не умер» - этот апофеоз са· моотречения провозгласил когда-то Бакунин. Вероятно, не могло быть ничего более чуждого, внутренне враждебного Корчаку, чем каноническая религия и бакунинщина, нечаевщина - тоже религиозные в своей основе.


Для Корчака самое важное - дать простор естественному. Не давить.
На читательской конференции в строительном техникуме учительница математики
Воля Ивановна Семенова рассказывала:
- В учительскую зашел один наш педагог с кольцом в руке, только что отнятым у школьника. Торжествующе сказал: «Дурацкая мода, у меня уже целая коллекция колец:.. А я в своем классе спросила мальчика: «Почему ты носишь кольцо?» Он ответил: «Подарок» - и я почувствовала, что не имела права спрашивать.
И еще она рассказывает:
- Мы с ребятами разговорились об одном учителе, года два назад ушедшем из техникума. Это человек, отлично знающий предмет. И я думала, что о нем будут вспоминать добром. А ребята сказали: «Он всегда перед уроком вызывал старосту - только старосту, а не дежурного - и заставлял ее вытирать пол у доски. И нам было совестно, и девчонка садилась на свое место красная. Нет, хорошо, что он ушел».
Я слушал Семенову и подумал, что она - преподаватель корчаковского взгляда на детей.
«Не давить» - это для Корчака основа всей педагогики. В детском суде он был секретарем, а не председателем. Он участвовал во всех дежурствах, даже в дежурстве по уборке туалета. Он следил, чтобы ничто не нарушало равенства в детском доме. Но это было не равенство, достигаемое при подстригании травы, например. А равенство березы и сосны, маргаритки и полевой гвоздики, растущих рядом. Равенство подстри·

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 63

ганья всегда требует силы, контроля подстригающей руки, то есть опять-таки заключает неравенство.


Корчак был замечательным педагогом, сказочником и одновременно выдающимся врачом, прошедшим и немецкую школу, подарившую ему методичность, «изобретательность в мелочах и гармонию деталей», и школу парижскую. «Париж,- писал он. научил меня думать о том, чего мы не знаем, но желаем, должны, будем знать ...
Париж - это праздник, завтра с его ослепительными предчувствиями, могучей надеждой, неожиданным триумфом. Силу желания, боль неведения, наслаждение поисков дал мне Париж ... Великий синтез ребенка - вот о чем грезил я, когда, раскрасневшись от волнения, читал в Парижской библиотеке удивительные творения французских классиков-клиницистов».
Он видел и изучал ребенка сразу во всех трех главнейших мирах, в которых протекает детство: сказочном мире мечты, мире познания и мире физического развития.
Эти миры теснейшим образом зависимы друг от друга.
Корчак наблюдал неустанно. В последние дни жизни одной из главных его забот было переправить туда, за стену гетто, результаты многолетних наблюдений.
Как только колонна детей с Корчаком во главе в тот августовский день сорок второго года свернула со Склизкой улицы, где помещался Дом сирот, в опустевшее здание пробрался человек - тень человека, какие только оставались здесь, в гетто. Он прошел через спальни, где стояли аккуратно застеленные кроватки, через столовую с чашками из-под кофейной бурды на столах - ребята не успели вымыть посуду - в перегороженную ширмой, пахнущую лекарствами комнату К:орчака и собрал все до единой бумаги: таблицы, графики роста детей, дневники; часть из них вошла в книгу, о которой я сейчас рассказываю.


К:орчак писал: «Бывают весны удвоенного труда развития и осеннее время затишья. Вот разрастается костяк, а сердце не поспевает ... иной химизм угасающих и развивающихся желез ... То ему (ребенку.-А. Ш.), так же как дышать, необходимо бегать, бороться, поднимать тяжести ... То сильное, непреодолимое стремление действовать, то апатия... Усталость, недомогание, жарко, холодно ... сонливость, плохое самочувствие - все это не капризы ... Уважайте тайны и ненормальности т я ж е л о й р а б о т ы р о с т а» .
... Я выхожу на улицу. За нестарыми еще, красивыми и красиво одетыми родителями плетется подросток лет пятнадцати в мяrой школьной форме. Он сутулится, шаркает подошвами по асфальту, глаза у него тоскливые.
- Лень ноги поднять,- не оглядываясь, раздраженно говорит мужчина.
Женщина поддерживает:
- Лодырь! Отец по десяти часов вкалывает, а этот придет и завалится спать.
Мы забываем о «тяжелой работе роста», о времени, когда создаются миллионы новых клеток, перестраиваются все системы организма, когда порой так трудно жить.


Больше всего Корчак боялся сломить ребенка... Опытный, умный и добрый учитель, который из Москвы поехал на Чукотку и пятнадцать лет преподавал в кочевой школе, учитель-подвижник, рассказывал мне о педагогическом совете в одной из школ подмосковного городка, где он сейчас живет.
Разбирался вопрос о странном мальчике - слово «странный» повторяли все,-который нарочно обмочил пальто одной школьницы. В середине заседания поднялся некий родитель и веско сказал, обрашаясь к отцу мальчика:
- Я бы с мальца кожу спустил! Пороть его надо, живо отучится.
Все молча выслушали энергичную речь. Только когда отец вышел из комнаты, одна родительница заметила:
- Да они его дома и так лупят чем ни попало, каждый день. Не помогает.
И никто не сказал, что мальчика надо - просто необходимо - показать психиатру, лечить. Не сказал, что вероятнее всего проступки «странного» подростка - симптом начинающегося психического заболевания; болезни л е ч а т, а не выбивают палкой.

И оттого, что этого никто не сказал - ни родители, ни педагоги, молчание которых уж совсем непростительно,- жизнь ребенка может быть сломлена.

1 1 *

1 64
А. ШАРОВ

В одном из ленинградских интернатов случилось такое происшествие: девочка вытащила из тумбочки подруги конфету и откусила половинку. Я случайно зашел к директору интерната, когда обсуждалось ЧП. Большинство педагогов говорило, что вреднее всего было бы поднимать шум, а один воспитатель упрямо повторял:

- Никогда не соглашусь. Этого так оставлять нельзя. Произошла кража, и воровка должна быть наказана для ее пользы.
Слова «кража» и «воровка» он произносил громко и отчетливо.
Потом, когда я разговорился с этим воспитателем, он так же отчетливо, без малейших сомнений в голосе, рассказал эпизод из своего детства, «основополагающий случай», как он выразился:


- Я учился в детсадике. Мальчонка, с которым я дружил, подобрал на дворе цветную пирамидку, правда без единого колечка, и сунул мне в карҊ1ан - «подарил».
Я принес пирамидку домой. Отец сразу дознался что к чему, выпорол - «зачем хватаешь казенную вещь»,- пошел на квартиру паренька, который сунул мне проклятую пирамидку; того тоже выпороли. Зато с тех пор я и крошки чужой не трону; стипендию получал, не то что кружку пива - на стакан газировки с сиропом не истрачусь. Вот какой имелся у меня основополагающий случай.

Одна порка изменила человека - не мог же он от рождения быть таким,- исказила его нравственные понятия, смешала ничтожное с важным. И эти искаженные нравственные идеи он стремится пронести в судьбу другого поколения.
Страшно, что в сознании человека порка и предательство по отношению к товарищу остались «основополагающю1» моментом.
Очень важно всегда помнить, как живуча жестокость, через сколько лет она может давать сильные отростки, способные глушить вокруг себя живое. И в истории общества, и в существовании отдельного человека средства ииогда оставляют более значительные следы, чем цели, вызвавшие их к жизни. Мертвой схоластикой кажется то, что разделяло гугенотов с католиками, но массовые убийства Варфоломеевской ночи, знаки с мерти на дверях домов гугенотов в Париже, самая возможность поголовных убийств

7О.%КО за р азличие в убеждениях остались в памяти французского, и не только французского, н арода.

В жизни отдельного человека избиение, несправедливые обиды могут привести к таким же отдаленным последствиям, к такой же ломке души, как Варфоломеевская liочь в истории общества.


Корчак пищет:
«Душа ребенка равно сложна, как и наша, полна". противоречий, тех же трагичных вечных борений: стремлюсь и не могу, знаю, что надо, и не умею себя заставIIть.
Воспитатель, который не сковывает, а освобождает, не подавляет, а возIIосит, не комкает, а формирует, не диктует, а учит ... переживает вместе с ребенком много вдохновляющих минут, не раз следя увлеченным взором за борьбой ангела с сатаной, где светлый ангел побеждает».

И в той же книге «Как любить ребенка»:
«Теоретизируя, мы забываем, что обязаны учить ребенка не только ценить правду, но и распознавать ложь, не только любить, но и ненавидеть, не только уважать, но и бунтовать».

Творчество Корчака ветвисто, как живое дерево, как все живое. Оно обнимает все стороны жизни ребенка и воспитателя, родителей в мире ребят. Но если попытаться выделить rлавное, то, что переходит из книги в книгу, повторяется и в счастливые дни, и в самые последние, наполненные непереносимым горем,- это убежденность в силе добра.
Корчак пишет: « . • . Добра в тысячу р аз больше, чем зла. Добро сильно и несокрушимо. Неправда, что легче испортить, чем исправить».
И еще, в книге «Правила жизни»:
«Я часто думал о том, что значит «быть добры \!»? Мне кажется, добрый человек - это такой человек, который обладаf'т воображениеы и понимает, каково другому, умеет почувствовать, что чувствует другой».

7J,НУШ КОРЧАКИНАШИ ,ЦЕТИ
165

Знач11т, главное. «д о б р а в т ы с я ч у р а з б о л ь ш е, ч е м з л а. Д о б р о
СИЛЬНО
И
Н е СОК р у ШИМО».


Знач11т, главное. «д о б р а в т ы с я ч у р а з б о л ь ш е, ч е м з л а. Д о б р о
СИЛЬНО
И
Н е СОК р у ШИМО».

Мы все много думаем о борьбе добра и жестокости, зла потоി1у, что разные моральные позиции оказывали и оказывают решающее иногда влияние на нашу судьбу - от рождения, от школы и до старости.
Это совсем не абстрактно-философская, а жизненная проблема, может быть, одна из самых жизненных: как люди, воспитанные не в классовом обществе, где существуют, по выражению Ленина, «две нации», две непримиримые морали, выбирают зачастую такие разные дороги: одну - ведущую к жестокое rи, порой самой крайней жестокости, и другую - эту жестокость отвергающую. Одну - основанную на утверждении, что счастье общества можно построить, только заплатив ценой страданий множества людей, и другую - уп:ерждающую, что на этой базе - на несчастии множества людей - счастливое общество не возникает.
Этот спор и делает для нас такими насущными идеи Корчака в вопросах вос· питания.
Он, этот спор, идет во всех областях, но, может быть, непримиримее всего - в пе· дагогике и литературе.
Недавно в «дне поэзии» было опубликовано стихотворение «Люблю своих детей».
Вот некоторые строки из него: «Люблю своих детей. И если что-нибудь случится с вашей дочкой (о, жаль, конечно, не дай бог, конечно, как говорят в народе), я не буду рвать волосы в тоске, и землю грызть в тоске, и падать на нее, и биться грудью ... Простите вы меня за бессердечье, но этого не будет ничего, когда бы что-нибудь случилось с вашей дочкой (о, жаль, конечно, нt: дай бог, конечно! - как говорят в народе) ... Люблю своих детей, по ним одним тоскую (а вовсе не по вашему Антошке) ... Быть может, я крамолу говорю? Вольны меня судить. В острог меня сажайте ... Или за ересь - прямо на костер. Иль колесо? Иль плаха? Иль дыба?" Вольны меня судить. Но не вольны исправить».


То, что очень многие люди больше всего на свете любят самих себя, а часто - единственно самих себя или самих себя и еще самых близких родных - «своих детей», этот факт общеизвестен, он не может удивлять. В стихотворении заставляет задуматься лишь агрессивность, с которой автор отстаивает право на равнодушие ко всем вообще
<<посторонним», в том числе и ко всем «Не своим:. детям.

Агрессивное равнодушие rюражает, когда вспомнишь, что ведь война наложила печать не на одно поколение. И у нас в стране есть даже не сотни тысяч, а миллионы детей, лишенных нормальной семьи: они «не свои дети». Попробуем представить себе, в каком холодном мире очутились бы они, случись идеям, заложенным в стихотворении, распространиться.

Но и поэзия воинствующего равнодушия не занимает крайний фланг в борьбе с вечной проповедью добра, действенной любви к людям. В проповеди 3той гордое и прекрасное, обагренное кровью добро множество раз подменялось - чем-то добреньким, фальшивым; настоящее добро не несет ответственности за подобную подмену. Великое значение таких людей, как Януш Корчак, для истории человеческой мысли, человеческой морали заключается в том, что они силой своего творчества, подвига возвращают главным нравственным понятияീЦ - и добру в том числе - их основной смысл. Без таких людей, писал Игорь Неверли, «В истории человечества не было бы ничего человеческого».
Равнодушие - пассивнпя позишш. Есть люди, которые находят более действенную форു1у выражения своих убеждений. Добро кажется им зачастую фальшивым, а снисходительность - опасной. В этом отношении представляет интерес недавно опубликованный рассказ Николая Грибачева «Расстрел на рассвете».
Редко писатели выбирали своей темой смертную казнь, и если писали о ней, то лишь для того, чтобы выразить глубочайшую горечь по отношению к этой, пусть иногда и оправданной обстояте.1ьствами, крайней мере беспощадности; вспомниൂЦ «Послrодш1i·1 день осужденного на казнь:. Виктора Гюго.

166
А. ШАРОВ


166
А. ШАРОВ

Девятнадuатого января 1870 года в Париже был казнен Тропман, преступник, который бессмысленно и зверски убил всех членов семьи Кинков, в том числе женщину и детей. Тургенев всю ночь наблюдал за приготовлениями к казни и присутствовал при гильотинироЕании. 22 января он писаJ; П. В. Анненкову: «Я не забуду этой страшной ночи, в течение которой I have supp'd full of horrors 1 и получил окончательное омерзение к смертной казни вообще ... »
«Расстрел на рассвете» написан с иных позиций. По сути это даже не рассказ, а притча - так главенсгвует в нем поученье, или «физиолоൃический очерк» - в такой холодной аналитической манере написана вещь.
Сюжет прибит к публицистическому остову сотнями деталей, как прибивают обойными гвоздиками драпировку. Деталями, точными только на первый взгляд, а по существу, как мне кажется, произвольны!v!и, тоже целиком подчиненными идее поучения.
Но перейдем к сути рассказа.
Трудные военные дни. Командир полнокомплектного, только что пришедшего из тыла батальона молодой кадровый офицер Вадим Шершнев - человек смелый, но безвольный, «бабник», алкоголик - напивается и уходит пьянствовать в деревню к любовнице, покинув часть.
Позорное преступление, за которое человек должен заплатить полной мерой по суровым законам воинской дисциплины.
Автор не случайно в мирное время вспоминает давний эпизод. Желание его ясно: показать, что цепь попустительств в с е г д а, а не только в фронтовой обстановке приводит к неизбежности тяжелых репрессий, даже казни.
Своей волей - вернее, авторским произволом - рассказчик множит результаты преступления Вадима Шершнева так, чтобы и через двадuать лет после войны оно прозвучало фактом не истории, а живой современности. Пьяный Шершнев покидает расположение батальона. Комиссар еще раньше вызван в штаб. На КП остается только адъютант (речь, очевидно, идет об адъютанте старшем, то есть начальнике штаба батальона).


Начштаба точно знает, чта командир пьян и ушел пьянствовать. Как должен он поступить, чтобы возможная атака немцев не застала батальон врасплох? Прежде всего - это азбучно ясно - скомплектовать командование: офицеров ведь в батальоне достаточно. Но простое и обязательное решение не приходит в голову начштабу. Он посылает вестового разыскивать комиссара и пьяного, невменяемого комбата. Uепь ошибок нарастает от страницы к страниuе. Комиссар, к которому прибегает вестовой. казалось бы, должен немедленно вернуться в свою часть. Но и он вопреки логике, все по тому же авторскому произволу, повторяет преступные ошибки начштаба, отправляясь разыскивать комбата. Он делает это, хотя не может не понимать, что присутствие
Шершнева на КП сейчас принесет тягчайший вред, а на воспитание Шершнева или осуждение его хватит времени, когда комбат протрезвеет.
Нелепые действия навязываются комиссару только для того, чтобы «обосновать» еще одно преступление Шершнева: пьяный до невменяемости комбат стреляет в комиссара, тяжело ранит его.
Грубо ошибочные решения начштаба и комиссара служат еще и для того, чтобы объяснить, как полнокомплектный батальон, когда при атаке немцев выбывает из строя н ачштаба, оказывается беспомощным, неуправляе'V!ЫМ, и в результате бесцельно гибнут десятки солдат, почти вся третья рота.
Кровь, обильно льющаяся в рассказе, конечно, не настоящая. Но мне всегда казалось, что обрекать людей на гибель писательской рукой без необходимости, по холодному расчету - хотя эти люди и созданы тобой,- совершенно недопустимо: ведь ты-то сам веришь в свои создания.
Такие неоправданные, «литературные» жертвы обусловливаются не святой и трудной верностью правде жизни, а единственно желанием автора стрuшное сделать с>ще страшнее, напугать читателя, потрястн и теൄ1 оправдать суровость возмездия.

1 я был полон хжаса (англ.).

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 67


1 я был полон хжаса (англ.).

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 67

Это кажется несомненным, что подобная «литературная жестокость» не безразлична для общества. Еще Л. Н. Толстой говорил о великой силе внушения, заложенной в .൅итературе. Кровь, произвольно пролитая в книгах, может в некоторые эпохи вместе с другими обстоятельствами постепенно создавать обстановку, при которой произвольное пролитие крови становится более возможным и в реальной жизни. Литературная жестокость ослабляет естественное для нормального человека отвращение к жестокости реальной.
Репрессии прошедших лет находили порой отражение в литературе. В правовой науке это облегчало процесс замены презумпции невиновности презумпцией виновности: вспомним, сколько горя эта замена принесла стране.
Но вернемся к рассказу. Были, не могли не быть на войне случаи, когда по вине бездарных, или трусливых, или безответственных командиров гибли люди. Но, рассказывая об этом - а утаивать этого нельзя,- писатель, как мне кажется, обязан быть до конца верен фактам, как Юрий Бондарев, автор замечательной повести «Батальоны просят огня», как Василь Быков.
В повести «Мертвым не больно» В. Быкова старший лейтенант Кротов говорИ1 о карьеристе Сарафьянове:
«Приказано было атаковать, ну и атаковал. Пока восемь человек не осталось.
Небось его (Сарафьянова.- А. Ш.) за это в особый отдел не потащат! .. Да, пожалуй, за это не потащат. Напротив, могут представить I\ ордену за усердие и настойчивость в выполнении боевого задания. Кому там разобраться, что этот Сарафьянов - набитый дурак и горлопан, что его давно надо гнать из батальона» .

... Постепенно, не сразу проявляется внутренний смысл «Расстрела на рассвете».
Капитана Шершнева пришлось расстрелять, настойчиво внушает автор, потому, что окружающие, чуть ли не все, с кем соприкасался молодой командир, плохо Шершнева воспитывали, губили снисходительностью, не наказывали за малые и средние вины, пока последняя, непоправимая вина не сделала неизбежной казнь.


Председатель трибунала, «седой полковник», говорит: «В этом вашем В адиме
Шершневе разными величинами, не считая водки и девок, сидят папа, мама, дядя, учитель, приятель, комдив, вы, я» ...

Нет, вовсе не один Шершнев интересует рассказчика. Всеми снлами он пытается представить судьбу его как типическую, а идею снисходительности к оступившемуся, жалости - как вредную, почти самую вредную - всегда, а не только в дни войны. Вредную, идет .ʬи речь о школе или армии, о ребенке, подростке или взрослом.

« - Знаешь, на одной зимовке в горах человек сам себе резал ногу. Пилой.
Представляешь? - рассуждая о судьбе Шершнева, говорит комиссар, «угловатый, крепкий костью и характером сибиряк».- Боль адская, но - резал. Ибо понимал: своя она была, пока здорова, а с гангреной хуже, чем чужая. То же и с людьми теперь.
Как ты своих и чужих определяешь? По фамилии? .. Прежде хоть какая-то граница между ними была ... теперь и ее нету ... Спроси у нашего дивизионного инженера майора
Доломанова, как ему отступать пришлось: одни умирали, расстреляв последний патрон, другие с полными подсумками поднимали руки и топали в плен. Между прочим, вчера из восемьсот двадцать восьмого полка командир роты к немцам перебежал - это как?»
... «Границы нет» ... «Враг везде». Такие мысли владеют комиссаром и:; рассказа, но так не говорили и не думали комиссары прошедшей войны. Не могли так ду:vать. Им было совершенно ясно, что идет Отечественная 1юйна с фашистской Германией, война, в которой народ един. Они знали, что если командир роты перебежал к немцам, то случай этот из редких редчайший.
Боевые комиссары знали, что и среди попавших в плен подавляющее ·большинство - честные люди, ненавидящие фашизм: впоследствии это подтвердилось неопро· вержимо.
Командир батальона в повести «Мертвым не больно», офицер, награжденный вые· шими воинскими орденами, говорит о uпрафниках, которыми командовал на фронте:
«Думаешь, преступники? Черта с два! Из плена поприбегали! Не уси,дели до конца

1 68
А. ШАРОВ


1 68
А. ШАРОВ

войны. Вот! Кто сегодня в героях? Брестская крепость и так далее! А я четверых из
Брестской крепости на Сандомирском закопал».
Были, конечно, командиры, которым враги мерещились везде, но не они опреде· ляли душу фронта. Подлинные, ՛ не литературные командиры, комиссары и солдаты вери.1и своим товарищам; весикая эта вера подтверждалась ежеминутно - делами, подвигами, кровью.
Не накажете вовремя за первую провинность - придется проливать кровь. Только система репрессий может охранить от самых тяжких наказаний,- эта мысль звучит в тексте и между строк.
«Сказочку «Пятачок погубил» случайно читать не доводилось? - спрашивает седой полковник.- Мы все новую мудрость днем с фонарем ищем, а старый опыт, цены его не учтя,- побоку, побоку!»
Какое обидное презренье I\ новой революционной мудрости: ее ведь не только ищут

с фонарем, но добывали и добывают в бою.
Верхом воспитательского искусства полковнику кажется домостроевская сказочка, смысл которой в одном: украл ребенок пятак, не накажешь его, не отстегаешь ремнем - стать ему бандитом. Только ремепь, репрессии могут выправить человека - большого и маленького. Наказывай! Не будь слюнтяем! «Прощать, добрым быть - полегче, да и ответственности за жизнь человеческую поменьше ... »
Но ведь человеческая культура не остановилась на стяжательской ненависти ко всякому, посягнувшему на право собственности - неважно, в большом или в ничтожном. Личная собственность неприкосновенна, но она уж никак не самое священное для нас.
Нет, нельзя согласиться с полковником; быть добрым, не добреньким, а действи· тельно д о б р ы м - это, может быть, самое трудное на свете. Для этого нужен особый талант, бесконечное терпенье, гот·овность, если придется, пожертвовать жизнью.


Корчак создавал детскую республику, государство в государстве. Оно должно было не только о т л и ч а т ь с я от государственности, окружающей его,- сперва цар· ской России, а потом полуфашистской Польши Пилсудского - но быть противоположным ей: крошечное ядрышко раве;േства, справедливосн1 внутри мира, построенного на угне· гении и неравенстве. Какое надо было иметь мужество, чтобы поставить эту задачу перед собой и вместе со с воиെш учениками, вместе с детьми осуществить ее,

Вначале он попытался воплотить ее в мечте, где, кажется, все дозволено. Дет· ское королевство, управляемое Матиушем - королем-ребенком,- пало в результате собственных ошибок и злобы врагов. Конечно, Корчаку было очень горько писать последние главы «Матиуша», но и сказка имеет свои законы, она должна быть правдива.

Королевство Матиуша, существовавшее в воображении, погибло - реальный Дом сирот вырос и тридцать лет жил во все теснее сжимающемся кольце фашизма, ничем не поступясь, ни одним своим заветом; он не сдался, не пал, а был сожжен.

В сознании человечества его история станет в ряд с Палмарис - республикой рабов в рабовладельческой Южной Америке, уничтоженной вместе со всеми своими обитателями - мужчинами, женщинами, детьми.

Корчак искал решения задачи у великих утопистов, у философов древней Греции - и не находил. Неверли в воображае:-лом монологе своего учителя, обращенном к автору
«диалогов», воспроизводит мысли Корчака:

«Платон, ты перерос Афины своего времени на тысячелетия! Ты требовал обязательного всеобщего обучения, воспитания детей государством, равноправия детей ...
Ты изучал роль привычки и роль игры, постави.1 вопросы о выработке характера в столкновении с соблазнами, трудностями, опасностями, о приспособлении молодежи

к жизни в обществе, о воспитании в интересах государства ... Что бы ты делал в Доме сирот?
Ведь для тебя важны только две касты: стражи законов, то есть философы, и воины, стражи правительства,- это они должнн проявлять мудрость и высокое мужество,

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 69


ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 69

Вся системз воспитзння - воспитание избранных. Вся жизнь мужчин и женщин, их любовь и брачные союзы декретируются сверху, дабы «стада были первосортные».
А если появится на свет ребенок-калека или дитя - плод недозволенной связи, служащие супружеского надзора отнесут его «В такое место, о котором не говорят и не очень знают, где оно нахൊщится, и положат 1ак, чтобы такому не было пищю>; то есть Нацю следовало бы умертвить, раз она после детского паралича стала калекой.
Чудовищные методы, хотя цель возвышенная. А кроме того, Платон, материал не выдержит. Человек столько не вынесет даже ради самых совершенных учреждений, совершенных законов и совершенных блюстите.ൈеi'r законов».
Корчак точно знает, чего хочет: воспитать хорошего человека - мысль простая, но как трудно ее осуществить: «ведь плохой человек исказит и лучщий строй». Школакоммуна Лепешинского и Пистрака воспитывала нас, детей двадцатых годов, на живых, вновь рожденных революцией идеалах всеобщего равенства, окна наших школ были широко распахнуты навстречу ревотоции. Корчак должен был отгораживаться от внешней среды. Не просто отгораживаться, а как бы строить баррикады, чтобы создать и сделать устойчивой внутреннюю среду.
В книге «Интернат» он писал:
«Ты хочешь, чтобы дети тебя любили, а сам должен втискивать их в душные формы современной жизни, современного лицемерия, современного насилия. Дети этого не хотят, они защищаются ... »

«Государство требует официального патриотизма, церковь - догматической веры, работодатель - честности, а все они - посредственности и смирения ... »

Д е т и э т о г о н е х о т я т, о н и з а щ и щ а ю т с я ... Корчак организует идейную оборону Дома сирот - единственный великий детский полководец.
Создать свою особую среду, свои законы, правосуди൉. систему моральных оценок ...
Какой она должна быть, эта внутренняя среда?


Перед ним ... «сто детей - сто людей, которые не когда-то там ... не завтра, а уже ... сейчас ... люди. Не мирок, а мир, не малых, а великих, не «невинных», а глубоко человеческих ценностей, достоинств, свойств, стремлений, желаний».

Надо вывести ребят из «тюрьмы-казармы, какой иногда является интернат, и из тюрьмы с одиночками, какими для современных детей являются семьи».

И прежде всего в ДомЕ' сирот не должно быть насилия, тирании, неограниченной власти - никого, даже воспитателей. «Нет ничего хуже, когда многое .зависит от одного,- пишет «Школьная газета» Дома сирот.- Уж такова человеческая натура, что, когда кто-либо знает, что он незаменим, он начинает себе слишком много позволять, а когда знает, что без него могут обойтись, скорее идет на уступки».
Когда в корчаковском детском доме создается суд - о суде дальше я напишу особо,- вскоре предусматривается право детей подавать жалобу и на воспитателя, если тот поступил несправедливо, и право - даже моральная обязанность - самого воспитателя просить суд дать опенку своему поступку, если он считает этот поступок несправедливым или хотя бы сомневается в справедливости совершенного.
Если воспитатель никогда не сомневается в разумности своих действий - какой же он воспитатель?
А если, усомнившись, он скроет свои сомнения, как может он учить правдивости; и все равно не уйдет он «от суда людского»; все равно в спальнях, в темных углах, пусть тайком, шепотом, будет произнесен ребяч;.й приговор, всегда менее обоснованный


и более суровый, чем приговор открытого суда.
И с этим общим равенством перед законом в душу ребят и в душу воспитателя - он ведь и самого себя тоже продолжает воспитывать,- в живую душу Дома сирот входит сознание того, что пусть т а м, за стенами дома, бесконтрольно правят жандар· мы, войты, большиЕ' и маленькие, чиновники, те, кто обладает силой, т у т все - обязателыю в с е - подчнняются главным нравственным законам.
Корчак несколько раз подавал на себя в суд: когда необоснованно заподозрил
1евочку в краже, когда сгоряча оскорбил судью, когда выставил расшалившегося
>Iа.%чнш1<у из спальни и т. д.

1 70
А. ШАРОВ

Он давал поI,азания судьям - маленьким и большю1, назначенны:11 по жребию. слушал выступления судей, принимал приговор. В этом не было и тени позы, это каждый раз было для него серьезнейшей проверкой, важным личным событием, порой очень горьким и болезненным. Это позволяло ему еще и еще раз проверить себя в особых измерениях - в координатах детского мира.

Один раз суд применил к нему семьдесят первую статью: «Суд прощает, потому что подсудимый жалеет, что так поступил». Три раза была применена двадцать первая статья: «Суд считает, что подсудимый имел право так поступить».

«Я категорически утверждаю,- писал Корчак в книге «дом сирот»,- что эти несколько судебных дел были краеугольным камнем моего перевоспитания, как нового
«конституционного» воспитателя, который не обижает детей не потому только, что хорошо к ним относится, а потому, что существует институт, который защищает детей от произвола, своевластия и деспотизма воспитателей».

Корча к пишет сказки, книги о воспитании, которые заставляют - и еще многие поколения во многих странах будут заставлять - по-иному, тревожнее, серьезнее, задуматься о судьбе детей.


Он создает «Малый Пшеглёнд», первую в мире печатную газету, делающуюся не д л я детей - сверху вниз,- а самими детьми, защищающую интересы ребят. На одной из варшавских улиц домовладелец отгородил свой участок колючей проволокой. «ИграРШЬ рядом, на пустыре,- пишут ребята,-перелетит мяч за ограду, все на себе изорвешь, сам окровянишься, пока добудешь мяч. Это несправедливо».

В Освенциме Неверли, секретарь «Малого Пшеглёнда», встретил корреспондентов газеты: тогда они были детьми. вступающими в жизнь, тЕ>перь подростками кончали жизненный путь. Кругом колючая проволока под током высокого напряжения, небо серое от дыма газовень, все ребята знают, что они обречены.

В гетто во время вспыхнувшего там героического восстания другие корреспонденты «Малого Пшеглёнда» истребляли фашистскую сволочь. Окруженные вдесятеро превосходящими силами, уходили под земJ\ю, в ходы подземных коммуникаuий
Варшавы, и оттуда. почти безоружные, внсвь и вновь нападали на врага, по1'а не погибли все до единого. Педагогика Корч11ка полярна идее непротивления злу. Она воспитывает людей, непримиримых к насилию, ко всякой неправде. Матиуш был храбрым воинам. В сушности, он мJiадший брат Дон-Кихота, с каменистых полей
Ламзнчи переселившийся
8 странv детства, извечные ленные владения странствующих рыцарей. Кажется, что Матиуш был среди обреченных на гибель ребят в Треблинке и Освенциме и среди р൙:бят, подростков, которые сражались с немцами в Варшаве .


... Когда-то в Париже Корчак увидел лестнипу с двойным рядом перил: повыше - для взрослых и пониже - для маленьких. Тогда он rоворш1 себе: «Что мы изобрели для детей? Вот эти перила и шкоJ1ьную парту? Что мы им дали? Яркие картинки и рукоделия на стенках? Немного. Сказку? Не мы ее выдумали ... Архитектура не замечает детей. «детского стиля» нет. Взрос,1ый фасад, взрослые пропорции, старческий хлад деталей». В книге «Как любить детей» Корчак писал: «Погруженные в свою борьбу и в свои заботы, мы детей не замечаем, как не замечали раньше женщину, крестьянина, закабаленные народы ... »
Он мечтал реформировать мир, убедить, что признания в любви к детству пора заменить или дополнить реальным признанием его равноправия. Пусть будет для детей столько же театров, как и для взрослых, во всяком случае не меньше: ведь не меньше же нас они нуждаются в зрелишах. Пусть будут концертные залы для детей, картинные галереи с произведениями детей-художников, пусть жилые дома не сжимают, не душат школьные дворы.
И пусть будут не только театры д л я детей, а самоуправляющиЕ'ся детские театры, газеты, редактируемые детьми, как «Малый Пшеглёнд», самодеятельные детские клубы.

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 7 1

Корчак был занят огромнымµ 3амыслами. широкая просвегительска>J работа опшмала все силы. Почему же он не оставил свои детские дома - Наш дом и Дом сирот, чтобы освободить время для создания книг, необходимых миллионам детей

и взрослых?
Вероятно, .потому, что не мог так поступить.
Существует легенда о старом учителе, праведнике, который учил всех детей


в местечке, лечил больных и провожал в могилу умирающих. Бог услышал о нем, правдивейшем из правдивых, и призвал к себе из нищего местечка.
- Говори! - сказал бог.- Что творится там, на Земле?
- Плохо! - ответил старый учите,1ь.- Богатые издеваются над бедными, судьи судят неправедно, сильный бьет слабого, дети и старики умирают с голоду.
- Говори... Говори ... - повторял бог.- Это очень важно, я не знал этого.
А в это время с Земли, из самой нищей хаты нищего местечка, донесся слабый

r алое больной женщины:
- Неужели я умру одна, не услышав утешения учителя, пе передав в его руки детей?
И учитель прервал свою речь и
Легенда кончается грустными спасен мир».

опустился в местечко, к изголовью умирающей. и чуть ироничными слоБами: «Так не был

У Кайсына Кулиева есть строка: «Легко любить все человечество - соседа полюбить сумей». Связь доброты конкретной, проявляемой в конкретных поступках, с добротой общей, адресованной всему человечеству, исследовалась такими великими писателями, как Сервантес, Диккенс, Толстой, Достоевский, Чехов; в советской литературе она глубже всего изображена, кзк мне кажется. в последних рассказах Василия
Гроссмана, в удивительной повести Андрея Платонова «джаю>, в «Жестокости» Павла
Ни,1ина, в повестях и рассказах Михаила Зощенко. Реальные добрые дела, преднаsначенные близким, людям, зависящим от тебя, тянущимся к тебе.- это как бы корни
ോромадного дерева гуманизма, первые этажи, фундамент здания. Если корни засохнут

и перестанут питать дерево, если эти первые этажи исчезнут, здание превратится в мертвую конструкцию, ненаселенную, не оживленную человеческим чувством, в мерт· вый канон доброты, без внутреннего содержания, в мертвый стальной остов, который того и гляди обрушится на людей, воздвигнувших конструкцию, и задавит их. Часто идея, оторвавшаяся от людей, обретающая самостоятельное существование, превращаясь в абстракцию, начинает людей уничтожать, прикрывать убийства и насилия.


Это случилось. например, с христианством на пути от первых общин ессеев, куда в жажде равенства и справедливости бежали рабы, и до инквизиции.

Корчак н11когда не порывал связей ни с одним человеком, который нужда.11ся

в нем, и, конечно, ни с одним ребенком. Не мог бы порвать.

Ночь в интернате.
«Вот спят дети,- пишет Корчак.-... Куда мне вес1и вас? К великим идеям, высоким подвигам? Или привить лишь самые необходимые навыки, без которых изгоняют из общества ...
Тишину сонных дыханий и моих тревожных мыcJieii наруш?.ет рыдание. Я знаю этот плач, это он плачет. Сколько детей, столько видов плача: от тихого и сосредоточенного, капризного и неискреннего до крикливого и бесстыдно обнаженного.

Неприятно, когда дети плачут, но только его рыдание - сдавленное, безнадежное, зловещее - пугает .
... Редко, но бывают дети, которые старше своих десяти лет. Эти дети несут напластования многих поколений, в их мозговых извилинах скопилась мука многих страдаJiьческих столетий ... Не ребенок плачет, то плачут стоJiетия... Я поэтизирую?
Нет, просто спрашиваю, не найдя ответа.
-.Я подошел к нему и произнес решительным, но Jlасковым шепотом:
- Не плачь, ребят перебудишь.
Он притих. Я вернулся к себе. Он не уснул. Это одинокое рыдание, подавляемо()

172
А. ШАРОВ

по приказу, было слишком мучительно и сиротливо. Я встал на колени у его кровати и". заговорил монотонно, вполголоса:
- Ты знаешь, я тебя люблю. Но я не могу тебе все позволить. Это ты разбил окно, а не ветер. Ребятам мешал играть. Не съел ужина. ЗатеяjJ дргку в спальне. Я не сержусь. Ты уже исправился". Ты становишься лучше.

Он опять громко плачет. Утешение вызывает иногда прямо противоположное действие.
- Может быть, ты голоден? Дать тебе булку?
Последние спазмы в горле".
- Поцеловать тебя на сон грядущий?
Отрицательное движение головы.
- Ну, СПИ, спи, сынок.
Я легонько коснулся его лба.
- Спи.

Он уснул.
Боже, как уберечь эту впечатлительную душу, чтобы ее не затоптали в грязи жизни?»


Он уснул.
Боже, как уберечь эту впечатлительную душу, чтобы ее не затоптали в грязи жизни?»

Корчак до последних часов жизни сохранил великую и редкую способность чистых душ - становиться ребенком. Доброта, говорил он, это воображение, умение вообра· жать. Силой своего воображения он проникал в душу детей, мимо которых проходил чуть ли не каждую ночь в течение тридцати лет. И уносил из ребячьих сердец непосильное горе. Кажется, и сейчас звучит над миром шепот Корчака, :>бращенный к каждому ребенку и так необходимый каждому ребенку: «Может быть, тебя поцеловать на сон грядущий? Спи. Сп и».
А потом вновь становился взрослым, очень усталым человеком. Очень усталым. На

последних страницах дневника он писал: «."Мое участие в японской войне. Поражение - крах. В европейской войне: поражение и крах. В мировой войне."
Не знаю, как чувствует себя и чем чувствует себя солдат победоносной ар'l!ни".
".Журналы, в которых я сотрудничал, закрывались". Издатель :vioй разорижя

и лишил себя #ИЗНИ».
Так сложилась его судьба.
Вероятно, это проникновение в детство и давало ему силы жить. Вероятно, он и умира.1 в своем воображении с каждым: с Залевским, с Эстеркой, с Стефанией
В ильчинской, со всеƞш детьми Дома сирот, одним за другим - двести раз.

В книгах Корчака почти нет «сильных личностей», зато сколько в ней «недотеп», ребят, в душах которых «столпнее горе». Это история не вождей детского народа, а самого детского народа.

«Защищать ребят от произвола взрослых» - этот корчаковский завет в rюлной мере не выполнен и наыи, его и вообще совсем нелегко выполнить. Ежегодно милиция задерживает в разных городах сотни детей, бежавших из дому. Кроме подростков, движимых вековечной ребячьей страстью к путешествиям, и других - распущенных, даже связанных с уголовщиной, среди задержанных есть и такие, кого бежать заставили непереносимые для человека условия жизни.

- Отчим отстегал ремнем, я и драпнул,- сказал в отделении милиции один из беглецов.-
Вернусь, он опять до крови". Я снова убегу.


Мальчик стоял, закусив губу,- маленький, бледный, оборванный, полный отчаяния.
В интернат бы его. Но как лишить родителей их родительских прав? И как за· ставить понять, что бить ребенка - это вовсе не «личная воля», священная прерогатива отцов, долг, как считают некоторые, а преступление, хотя оно и не карается законом.
В «Известиях» была напечатана с гневом и болью написанная корреспонденция
Э. _\1\аксимовой «Кто бы моr подумать."».

Суть ч)аrических собы rий, рассказанных Максимовой, в следующем. В 1954 году

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 73


майср милиции Виктор Сергеевич Гищенко и его жена Антонина Пе1 ровна для сt'мейного уюта усыновили пятиле1него сиро1 у - Толю.
Вскоре обстоятельства переменились: Антонина Петровна ушла от Тищенко, в трехкомнатной квартире майора появилась вторая жена, Анна Григорьевна, а приемный сын показался отцу обременительной обузой.
С подлым бездушием супруги Тищенко создают для ребенка невыносимые условия. Документы и устные свидетельства, собранные Максимовой, показывают, что
Толя был вечно голоден, снал на кухне под батареей на голом полу, а если домашние уезжали за город, ночевал и вообще где придется: ключи от квартиры ему не давали .
.'!ипская, врач детской поликлиники, когда Толя после долгих настояний разделся, пришJJа в ужас: нечистое белье, корка грязи на худом тeJJe.
Очевидно, замысел Тищенко был прост. Пианино, если в нем отпала надобность, возвращают в прокатное бюро; точно таI{ же опекунский совет определит ребенка,
«В которо'1 отпала надобность», обратно в детский дом.
И, конечно, опекунский совет обязан был взять ТСJ.лю из семьи, грубо нарушаю· щей человеческие законы и обманувшей доверие государства.
Но опекуны оказаJJись преступно дощотерпеJшвы и равнодушны к судьбе Толи.
Тогда Тищенко меняет тактику· «Не хотят возвращать в детдом - упеку в колонию». Он пишет доносы на Толю и заставляет его, нзголодавшегося, довед1:ш10ൌ0 д:J отчаянья, подписать саморазоблачение, от которого за версту несет с1илем плохого
Х;илицейского протокола, совершенно необъяснимым у маj{ьчика: «В ночь с 8-го на 9-е я, зная, что дедушка и бабушка спят, а мама и п2па в отъезде, решил про;шкнуть в закрытый на замок буфет с целью кражи продуктов питания ... Изложеннсе объяснение я написал и дал папе после попытки взJJома, в чем и сознаюсь. Толя Тищенко».
«И никто, прочитав это, не вздрогнул»,- с горестным недоумением замечает автор очерка.
При чтенин позорного документа могут возникнуть только два разумных предпо
"1ожения: либо вся эта история со «взломом» выду:vrана, подстроена с начала и д:J


"1ожения: либо вся эта история со «взломом» выду:vrана, подстроена с начала и д:J
1\онца, либо ecJIН мальчик действительно «решил проникнуть в закрытый на замок буфет с целью кражи продуктов питания», то до какой же крайности довели его те, кто прятал от него хлеб - «папа и мама» Тищенко.
Не обре്1еняя себя подобными раздумьями, ЧJ1ены комиссии по делам несовершеннолетних постановнли лишить Тогю свободы и отправить в исправительную колонию.
ПригJ1ядевшись к мальчнку - привяз•швому, доброму и работящему,- воспитатели колонии предложили выпустить Толю на свободу. Но достаточно было Тищенко заявить, что он не верит в исправление приемного сына,- и ToJIЯ остается в закJJюче1;ии до своего шестнадцатилетия: юношей старше шестнадцати лет в коло1-шнх просто не держат.
Мне приходится так подробно излагать эту страшную историю, которая, вероятно,


и без того запомни.ൎась каждому прочитавшему очерк в «Известиях», потому, что, при всем уважении к автору, н не могу согласиться с некоторыми выводами Максимовой.
В калечении Талиной судьбы, кроме Тищенко, как мы видели, участвовали десяткн людей: члены опекунского совета, члены комиссии по делам несовершеннолетних. Каждый из этих людей мог, доJJжен был - и 110 своему служебному долгу, и по чеJJовеческим законам - защитить Толю, но никто из них не сделал этого. Автор пишет: «По· верьте - зловредного умысла ье было, во всяком случае у большинства". Не бессердечные же они варвары, у самих дети ... Тут иное - полнейшее служебное несоответствие».·
«Полнейшее служебное несоответствИt!» - это бесспорно, но только ли оно одно?
Попробуйте пересказать эту историю, не упоминая о возрасте жертвы:
«Некие люди мучили, морили голодом зависимого от них и ни в чем не повинного че.101>ека, заставиJJИ подписать ложный донос па самого себя, на долгие годы
.шшили свободы. Жертва выбралась на свободу помимо или вопреки воле своих гонителей».
Каждыii, кто высJ1ушает подобный рассказ - юрист и не юрист,- скажет: совершено преступJJение! виновники его до.1жны отвеча1ь перед законом. Поч൏му же, когда

1 74
А. ШАРОВ

мы узнаем, что дело идет о ребенке, а не о взрослом, все сразу переводится исключптельно в сферу морального осуждения: «до слез жалко, как горько все сложилось".»
Разве тюрьма (или колония) менее страшны для ребенка, чем для взрослого?
Годы, злой волей и преступным равнодушием вычеркнутые из жизни, ведь ничем не 1юзместишь. Толя остался хорошим человеком. А если бы в колонии он ожесточился, попал под влияние рецидивистов и потом совершил преступление? Кто бы отвечал за это перед обществом? Один оп?
Неужели это еще нужно доказывать, что ребенок - такой же человек, как и мы, взрослые, с теми же правами, дополненными лишь правом па всеобщую нашу забсту,


1 ак как сам он беззащитен.
У нас часто говорят о детях и подростках: «Распустились! Оттого и хулиганство, что не наказываем со всей строгостью».
Конечно, хулиганство, детская преступность - огромное зJю, в той или иной мере захлестнувшее весь послевоенный мир. Дисциплина, строгое соблюдение законности необходимы; от хулиганов, от «террора злых сил», как писал Корчак, нужп':> защищать и защищаться. Чем бы ни были вызваны преступные наклонности человека, виновник преступлений должен понести неотвратимую кару. И когда мы встречаемся с людьми разболтанными, не уважающими д!:)угих, злыми, жестокими - общество должно принять все необходимые меры для того, чтобы антиобщественное поведение одиночек не принесло вреда тем, кто живет по законам чести и совести.

Но административные меры не единственная, а лишь последняя линия охраны общества от нарушителей порядка и моральных установлений. Тот, кого упустила семья и школа, попадает на скамью подсудимых, в тюрьму и колонию, улавливается уголовным миром. Значит, важнее всего - не «упустить».

Порой мы не замечаем, что поступки подростков - в значительной мере отражение нашего взрослого мира: добрые - добрых его сторон, злые - злых. Нечто, упав в детскую душу, иногда разбив ее, незаметно для окружающих - через многие годы - взрывается, как мины, оставленные войной. И мы с удивлением и ужасом спрашиваем t-ебя: как же т а к о е могло произойти?

В одном московском профтехучилище мне рассказали о судьбе подростка Т.

В семь лет Т. бросил отец - уехал на Север и забыл. В одиннадцать - ушла от мальчика мать. Т. совершил какой-то проступок и попал в колопию. Когда мальчика освободили, нашлась добрая родственница, тетка, она пригрела паренька и устроила


в училище. Преподаватели старались залечить раны, нанесенные в детстве, выпрямить душу надломленного человека. Казалось, все идет хорошо. Но, на несчастье, накануне окончания училища Т. встретился знакомец, взрослый уголовник, и предложил выпить
«для праздника». Денег не оказалось, и на глазах у Т. уголовник взломал двери ларька, где был коньяк. За соучастие в краже со взломом Т. осужден на шесть лет - вначале

n колонию (ему еще нет шестнадцати) , потом в лагерь.

Государственная точка зрения - это не значит точка зрения, одинаковая у всех.
Одно в судебном деле видит прокурор и иное - адвокат. На встрече с писателями ответственный работник милиции, видимо вдумчивый, очень озабоченный судьбами трудных детей человек, с недоумением сказал:
- На комиссиях по делам несовершеннолетних зачастую наблюдаешь странную картину: представитель милиции - за воспитательные меры, а педагог наста11вает, чтобы подростка, который совершил даже и незначительный проступок, послали для исправления в колонию. Они как бы поменялись местами.
Работники милиции лишь в самых крайних случаях - за посылку в колонию, потому что опыт показал им: иных заключение - колония, лагерь, тюрьма - исправляет, для других пребывание в местах заключения вместе с рецидивистами становится мостом в уголовный мир.
ЧехоЕ писал: «Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени, что хотели бы, да rre могут относиться к своим клиентам иначе, как формально... При формальном же, бездушном отношении к личности, для

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 75


ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 75

1ого чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только одно: время».
Как видим, «люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию», часто сохраняют мудрый общечеловеческий подход к детям и к детской преступности.
Как же опасно и неоправданно, когда такую человеческую позицию теряют воспитател11 - педагог, писатель.
Один известный детский писатель говорпл мне:
- С этим больше нельзя мириться. Надо р а з о м пресечь хулиганство детей

и подростков.
- Как?
- Строже наказывать. Строже!

Желание «разом пресечь» детскую преступность так понятно. Но что поделаешь, если есть проблемы, где попытки найти однозначное моментальное решение оборачиЕ<Jются вреднейшим самообманом. Хочешь мгновенно преодоJJеть зло, а на деле ничего не решаешь, бесконечное число раз меняя один мгновенный и безрезульт11тный метод на другой, столь же мгновенный и безрезультатный.

И рак надо бы «разом пресечь», но «удается» это одним знахарям, а наука идет и еще будет идти к этой великой цели ...

Опасность требований жестче воспитывать, беспощаднее наказывать заключена не только в непосредственных практических результатах - законы созданы не на месяц, даже не на годы, а на десятилетия,- но в том, главное, что они позволяют всем нам, ответственным за воспитание детей, родителям, педагогам, авторам детских книг, возложить все надежды на одни лишь административные меры, а самим отходить в сторону. Под высоким давлением убыстряется синтез химических веществ, но не синтез души. За каждого ребенка приходится бороться, и всегда по-особому, находя новые решения, потому что, как много раз повторяет Корчак, нет в мире двух одинаковых детей.
Только отмычка открывает все двери. Замки починить нетрудно, а души после попытки взлома часто перестают расти, сжимаются, даже гибнут.


На читательской конференции в Педагогической библиотеке имени Ушинского научный работник, профессионально изучзющий детскую преступность, сказгл мне:
- Тут говорили, что главный путь в борьбе с неуспеваемостью, с потерей у школьников интереса к учебе, с хулиганством - постепенное, измеряемое годами совершенствование школы. Спору нет, было бы прекрасно, чтобы в классах училось не по сорок пять, а то и пятьдесят ребят, а по тридцать - тридцать пять. И если бы удалось окончательно ликвидировать двухсменность, И если бы все школы имели современное
1ехническое оборудование, спортивные залы, спортплощадки. Но сколько все это займет времени? Годы. И сколько потребует средств? Много миллиардов! Построить спецшколы и колонии в достаточном количестве - гора3до дешевле: мы там, па кафедре, подсчитали.
Последние слова прозвучали так странно, неожиданно и цинично.
Да и дешевизна ведь получается липовая, обманная. Сколько раз в сельском хозяйстве мы искали дешевых, быстродействующих и однозначных решений - сперва травополье во всех климатических зонах, потом кукуруза, ветвистая пшеница и т. д. и т. п.,- искали, пока не была осознана необходимость химизации земледелия, комплексной механизации, продуманных севооборотов, восстановления в правах генетики, дальних и свободных поисков биологической науки, справедливой и гарантированной оплаты труда колхозников. Все это потребовало и потребует значительно больше средств, чем недавние магические ме"Годы, но в противоположность им даст хлеб, мясо и молоко.
Педагогическая алхимия - воспитание насилием - столь же аморальна, как и безрезультатна, практически вредна.

Я уже писал о том, как детские дома Корч2ка существовали в бюрократическом, мялитаризованном государстве Пилсудского своим особым миром. Там, где все двнга·
.чось по казенным орбитам, было предельно регламентировано, жило душr൐ыми казенными идеями. Дом сирот и Наш :.ом как бы игнорировали всесилие этого высочайше

176
А. ШАРОВ

утвержденного «солнuа», управляясь другими светиJ:ами, излучающими не мнимый,


а Нdстоящий свет великих человеческих идеалов.
Это становилось возможным потому, что были в Польше силы, самоотверженно поддерживающие Корчака и его друзей. Старая коммунистка Владислава Г лодовскаяLа'Vшольская в опубликованных недавно в ПоJiьше воспоминаниях рассказывает: Мари· на Фальская, ближайшая сподвижница Корчака, приехала в 1 9 1 9 году в Варшаву 1в
России, ыечтая посгроить детский дом на основах социалистических идей и светского
(не религиозного) воспитания.
Я учиJiся в эти годы в московской школе-коммуне. созданной Лепешинским. Так хочется думать, что между нашей коммуной, которой все мы, ее питомцы, обязаны самым важным в жизни, и детскими домами Корчгка существует внутренняя братская связь. Впрочем, я отлично нонимаю, что педагогика Корчака - явление абсоJiюпളо
ഷ:воеобразное и неповторимое.
Нашему Дому, как рассказывэет Г.ഴодовская-Сампольская, помогала Центральная комнссия профсоюзов Польши, где самой активной силой были члены Коммунистичесവ;оii партии Польши. По мере того, как усиливался террор пилсудчины, детей коммунистов, арестованных или ушедших в подпо.%е, К:орчак и Фальская брали в детдом.
В двадцатых годах Польшу охватывает тяжелейшая инфпяция. Цены растут с
I\ажды\t чaco:vi. Приходится детей в детдомах кормить картошкой и журом (похлебкоii) .
Даже и н а такое скудное питание средств не хватает. На помощь приходят польская интеллигенция и рабочие. Товарищество «Наш дом» - добровQльное общество, опекающее детский дом и собирающее средства для него,- создает новые отделеаия на газовом заводе, городской электростанuии и на других предприятиях Варшавы.
Угрозу голода удается отвести, но на детский дом обрушивается новая опас· ность - гнев клерикалов и деятелей казенной системы просвещения. Кампанией против
Нашего дома руководят Александра ПиJiсудская и Енджеевич. Впоследствии Енджеевич был министром просвещения, это он уничтожил в польской деревне семиклассную школу, заменив ее четырехклассной.


Янушу К:орчаку удается сохранить тот особый идейный мир, в котором жнвут его детские дома, и потому, что он опирается на поддержку свободолюбивой, ненавидящей насилие польской интеллигенции, на поддержку живых, борющихся за свободу, и мертвых, павших за свободу.
Корчак теснейшим образом связан с лучшим в духовной жизни народа. И идея
.1еrского суда, детск·оrо правосудия, одна из важнейших для Корчака, возникает из чтения польских хроник 1 783 года. «Пусть,- говорят хроники,- ученики, когда не смогут примириться сами, выбирают третейских судей и посредников из среды своих соучеников».


Строя систему самоуправления, Корчак большശ всего озабочен тем, чтобы оно было действительно демократичным. В кнш е «дом сироп он пишет: «Собрание (собрание детеfi, избирающих сейм интерната.- А. Ш.) требует чистоты и достойной моральной атмосферы. Нет более бессмысленной комедии, чем нарочито подстроенные выборы и голосование с заранее известными резулыата \1И>>.
Органы самоуправления, говорит К:орчак, должны иметь реальную власть. «В противном случае лучше не организовывать выборов, не вводить в заблуждение себя и детей. Такая иrра неэтична и вредна».
Среди ребят легко формируется тип «отриuательного активиста». «Ловкий, энергичный, наглый, двуличный и корыстный, он сам навяжет свою помощь: прогони его - он вернется ... выраст"ет, как из-под земли, по rJiaзaм увидит. чего ты хочешь, выполнит любое поручение, возьмется за все. Если недобросовестный. !'<'способный ИJШ просто вымотавшийся воспитатель ... передоверит та1шму дежурному свою власть, тот его ... легки заменит. Это не невинный шкоJ1ьный подлиза. это грозный фельдфебель интер· ната-казармы ... В интернате может укорениться террор злых сил, отравляя а1мосферу, ширя моральные эпидемии, калеча и опустошая души».
Суд, мудрое и беспристрастное детское правосудие, становится на пути ребячьей тирании, которая иногда нс менее опасна, чем тирания взрослых, возвращает справед·

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
177


ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
177

ливости ее права, ставит мораль и право над властью той или иной группы активистов, нейтрализует развращающее влияние власти. «ECJIИ я посвящаю суду непропорrшонально много места,- п11шет Корчак,- то это делается в убеждении, чта детский говарищеский суд может положить начало детскому равноправию, привести к консти-
1уции, заставить взрослых провозг.ʬасить декларацию прав ребенка».
Тысяча статей кодекса детского суда Дома сирот - это произведение сильного и прекрасного ума, обобщающего опыт детского гения. Доверие лишь постепенно, с боем, оглядываясь П!JИ каждом шаге, нехотя уступает м<:>сто суровой необходимости осуж· дения. Кодекс вновь открывает, какое неисчерпаемое содержание заключено в двух слонах: «презумпция невиновности».

Суть первых «прощающих» статей кодекса в том, что они помогают «подсудимому» разобраться в причинах совершенного им проступка и найти верные путп. Делают
:но без всякой морализации, с необыкновенной простотой, точностью и прониЕновением в детскую душу. Суд прощает А" патому что он сделал это (с1\азал) в гневе, он ведь вспыльчивый, он исправится; потому что он сдеJ1ал это из страха, он будет храбрее; потому что он слабый; суд прощает А" потому что полагает, что на него можно действовать только лаской; прощает - ведь А. этого та1; страшно хотелось, что не было t:ил удержаться; прощает, потому что А. в Доме сирот недавно и не мсжет понять норядка без наказания; прощает, потому что А. скоро уiiдет из Дома сирот, пусть он не покидает его •Jбиженным; прощает А" потаму что считает, что его П')ртили чрезмерной доброжелательностью и поблажкаХш. Суд предостерегает А" что перед законом все равны.


Сколько тут серьезного и значительного, что заставит глубоко задуматься не только детей, но и нас, взрослых!
Есть в кодексе важнейшая девятнадцатёя статьн· സ<Суд усматривает в поступке А. не провинность, а пример гражданского мужестна». Как вюкно, что суд независим и обт;дает правам и обязанностью выступить в защиту товарища, бесстрашно отстаивающего свой взгляд на мир, свои решения, жизненные цели.

Не так давно, когда в науке господствоваJ10 антидарвинское н:.:правление, я написал повесть о мальчике, влюбленном в биологию, который, несмотря на строжайшие запреrы, на травлю, пытался повторить классические опыты Менделя с растительными гибридами. Мне не пришлось придумывать: такие мальчики были даже в пору, коrдd иные академики отстаивали то, во что не верили и не могJш верить.
На защиту таких ребят и встает девятнадцатая статья.
Начиная с двухсотой статьи, в кодексе появляются гневные и презрительные
1-юты. Ведь задача детского суда не только воспитание че;ювека, совершившего проступок, но и защита детского общества от людей злых, ребят, обманувших доверие. Статья девятисотая гласит: «Мы потеряли надежду на то, что А. :1ожет исправиться сам, без посторонней помощи».
В связи с этим Корчак пишет:
«Приговор как бы говорит: «Мы ему не верим», «Мы его боимся», «Мы не хотим иметь с ним никакого дела». Другими словами, по статье девятисотой виновный исключается из интерната. Однако он может и остаться, ecJIИ кто-нибудь возьмет его на поруки. И уже исключенный, может вернут1,ся, если найдет опекуна».
Опекун - которым станет либо воспитатель, либо кто-нибудь из ребят - отвечает пс:ред судом за провинности осужденного.
Когда к подсудимому применялась грозная девятисотая статья, в газете Дома сирот печатали извещение:
«Суд ищет для А. опекуна. Если в течение двух дней опекун не будет ш1йден,


А. исключается».
За три десятилетия существования Дома сирот из него было изгнано только три или 'Iетыре воспитанника. Факт, который должен заставить о многом задуматься сторонников жестких «мер пресечения» и защитников - древней из древних и, на мой взгляд, одной из самых низких - теории врожденной преступности.
/Кенщина, старый педагог, хорошо знавшая Януша К:орчака, вспоминает: «На-

1 2 «Новый мир» No 10

1 78
А. ШАРОВ


сколько со взрослыми он был часто малоразговорчивым. как-то странно замороженным, настолько с детьми он сразу становился ласковым и улыбающимся, то веселым, как они сами, то очень серьезным».
Ко мне пришел старый педагог - Борис Николаевич Романов, учительствующий свыше тридцати лет. В последнее время он работал завучем интерната, а теперь отстранен от этой должности. Борис Николаевич рассказывает историю своего увольне
;шя. В интернате применялись унизительные наказания. Начали оо сравнительно безобидных мер воздействия, постепенно усилИВ\J.Я их: ставили на несколько минут, потом на три четверти часа, на час -в угол. Потом заставляли ребят стоять на коленях, организовывали бойкот. Одна девочка стояла на коленях два часа. Разразилась, если при· менить термин Корчака, «моральная эпидемия». Тут трудно начать, а дальше деспотизм нарастает, как снежная лавина.
Романов пробовал своей властью запретить эти наказания. Учителя и директор выступили против завуча. А репрессии все глубже проникали в быт. Уже не только педагоги, но и некоторые старшие ребята, «железные мальчики», наказывали малень· ких: ставили на колени, раздевали, даже били.
А Романова уволили, предложив освободить казенную квартиру. Какая суровая расправа за доброту и уважение к детству.
И какое горькое чувство безнадежности, господства несправедливости останется в душах ребят, которых он защищал.
Опасная это вещь - моральные эпидемии, потеря критериев добра и зла.
Талантливый писатель, который по обстоятельствам жизни много лет прове.1 в колымских лагерях, работает над циклом рассказов об уголовниках. Рассказы правдивые, беспощадные.
И проходит через них одна мысль: есть среди уголовников значительная просrюйка совершенно безнадежных, «нечеловеков». Говорить о «перековке» их, перевос· питании, даже о возможности их устрашения - сладенькая ложь. Они всегда опасны, бандитское, зверское переходит у них от отца к сыну.


Что же делать с такими уголовниками? Если поверить автору рассказов - выход один: уничтожить их или возможно раньше навечно изолировать от общества.
Страшный «выход».
Идея о предопределенности преступного пути, о существовании резко обособлен· ных от остальных людей, закрепленных поколениями кланов преступников, очень стара. Она то забывается, то вновь всплывает на поверхность.
«Я ведь сам видел, я знаю»,- отвечает автор р2ссказов тем, кто возражает ему.
Но и Достоевский жил бок о бок с отпетыми преступник2ми в каторжном
«мертвом доме», а выводы, к которым он пришел, совсем иные.
И Катюшу Маслову на каторгу привела не «предопределенность», Нс «наследственные влияния», а цепь социальных и человеческих несправедливостей.
И эти же несправедливости сделали отверженным Жана Вальжана.
Я беседую с Д" который тоже провел на Колыме в лагерях треть ;н,.изни и теснейшим образом соприкасался с уголовниками, в том числе с самыми отпетыми. Он не согласен с автором рассказов:
- Конечно, есть среди рецидивистов люди озверевшие, безж2лостные, пvтерявшие облик человеческий. Но это не от рождения, не «предопределено». Чаще всего сначала какие-либо обстоятельства ожесточают человека; уголовный мир у.൑авливаеr и по-своему обрабатывает «благодарный материал». Один особенно опасный бандит,


с которым я встретился,- говорит Д"- сын р аскулаченных родителей. Когда семью увозили, он отстал от эшелона, скитался, голодал, пока не «пригрело» его воровское отребье. Другой подростком попал в лагерь за то, что украл горсть зерна, и в лагере с1олкнулся с рецидивистами.
Где же тут «предопределенность», мифические «династии неисправимых преступников»? Поверить в такую предопредещшность - значит признать самые жестокие кары чем-то неизбежным, тоже «предопределенным», а это уж действительно одна из самых «нечеловеческих идей» на земле.
Это значит позволить себе забыть, что ранняя встреча с жестокостью и несправедЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
179

ливостью - вот что действительно чаще всего и сиJ1ьнее всего ломает и уродует человека. Девочка, которая простояла на коJrенях перед классом, на позорище, два часа, поднимется на ноги другим человеком. Лучшим? Быть послушнее - совсем не значит быть лучше, редко когда рабская покорность коасит человека. «Запугиванием можно вырастить в ребенке только низость, испорченность, лицемерие, подлую трусость, карьеризм»,- писал Ф. Э. Дзержинский.

Можно воспитывать «отнятием», удалением, подавлением того, что не нравится педаг')гу. Один фашист, с которым я встретился в Австрии. сказал: «Моя бы воля, я бы удалял любовь к прекрасному и всякую гуманистическую дребедень в детстве, как вырезают аденоиды и гланды». У Корчака из книги в книгу повторяются слова, выражающие прямо противоположное - «с и н т е з р е б е н к а».
Больше всего он боялся что-то нечаянно подавить в ребенке, убить; убивать мсжr:о сразу, а ин::>гда убивают, омертвляют постепенно, одну часть сердца за другой. Он придавал огромное значение всем чувствам ребенка и особенно - детской любви. Это nовсе не <<nолулюбовь», не подготовка к настоящей в-зрослой любви, а, может быть, самое всеобъемлющее, чистое и беззаветное чувство. Каждый возраст рождает свою


н а с т о я щ у ю любовь.
О себе он писал: «От семи до четырнадцати лет я был влюблен. Все время в другую девочку».
Он был влюблен в мир вообще, в девочек вообще, в людей вообще - э10 остаJIОСЬ до смерти.
Он изучал свое детство, как ученый: не потому, что его ребячья судьба интереснее других, а потому, что она ближе, доступнее. Ее можно увидеть яснее всего, в ней ничего не скрыто. Она - единственный путь к пониманию других детей, ход в мир детства. Тот, кто забыл свое детство, позволил засыпать этот ход, будет оторван от детства, как спутник Земли от Земли, на которую ему никогда не вернуться.
Среди других анкет Корчак проводил в Доме сирот и такук;: «Что бы я сделал, с.;сли бы стал волшебником?» Он как бы тренировал в детях «волшебнический» дар, старался сделать его реальным, как был он реальным для него самого.


Эмануэль Рингельблюм, замученный впоследствии немцами, руководил подпольным архивом варшавского гетто. В архиве сохранился рассказ очевидца о последних часах жизни Дома сирот. « ... Нам сообщили, что ведут школу медсестер, аптеки, детский приют Корчака ... Стояла ужасная жара. Детей из интернатов я посадил на само;ч конце площади, у стены. Я надеялся, что сегодня их удастся спасти, уберечь до следующего дня ... Стоял и с дрожью в сердце смотрел, удастся ли мой план. Я все время спрашивал себя, все ли вагоны заполнены. Погрузка шла без перерыва, но места еще оставались. Люди шли огромной толпой, подгоняемые нагайками. Вдруг пришел приказ вывести интернат. Нет, этого зрелища я никогда не забуду! Это не был обычный марш к вагонам, это был организованный немой протест против б൚:ндитизма! .. Началось шествие, какого никогда еще до сих пор не бы,10. Выстроенные четверками дети.
Во главе - Корчак с гJ1азами, устремленными вперед, держа двух детей за руки. Даже вспомогательная полиция встала смирно и отдала честь. Когда немцы увидели Корчака, они спросили: «Кто этот человек?» Я не мог больше выдержать - слезы хлынули из моих глаз, и я закрыл лицо руками.
На следующий день Януш Корчак погиб вместе со св-оими детьми в одной из газовых камер лагеря смерти в Треолинке».
Накануне гибели своих детей Корчак писал: «Если бы можно было остановить солнце, то это надо было бы сделать именно сейчас».
Солнце остановить нельзя.

\
Q
-

12*

lo/J[ W1 JP> JE И (С JK \V <С (С 1Г JOA\

Ю. П ИМЕНОВ

*

НОВЫЕ КВАРТАЛЫ

Я увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежшиь


Ю. П ИМЕНОВ

*

НОВЫЕ КВАРТАЛЫ

Я увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежшиь

,1me, кого бы ты ни ждала, даже если я никогда тебя больше не увижу, думал я. Ты принадлежииtь мне, и весь Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и карандашу.
Э. Хемлнгуэй.
с овеем рядом _с Москвой есть леса и рощи, где вовсе не чувствуется соседство
\+ города,- только большие самолеты проходят по своим трассам высоко в иебе; в перерывах между rycr!5I'м !1х гулом в тищине слышны и стук дятла, и разный птичиii разговор, и шуршание на земле среди старых листьев и молодой травы.
В этих рощах, в оврагах бегут ручьи с чистой водой по мелким камням и песку.
В них попадаются обрывки старых газет и консервные банки. Тишина,- и галька иногда, по ветру, издалека, доносится шум огромного города.
Узкие лесные тропинки сходятся к большим д:орогам, по которым идет все больше и больше .пюдей: рабочих, хозяек с сумками, детей. Дороги подходят к окраинам

r орода. Его новые кварталы появляются между тонкнх белых берез, между серых стволов осин.

Я люблю эти новые кварталы бо"1ьших городов - в их незаконченности, даже в цх неполадках, живет молодая душа новизны.
Эти новые дома и ква-рталы не только архитектурные планы и фотографии в журналах - это устройство людей по-новому, это свадьбы и новоселья, это утренние часы дорог на работу, часто трудные и неудобные, это толпы детей иа еще не убранных дворах, это новые соседи, среди которых много хороших людей, часто просто очаровательных, а есть и всякая шпана, пьяницы, сутяжники и сплетницы, это белье на балконах, пронзительные звуки радио в летних окнах, теплые июльские вечера у подъездов


и пронизывающие декабрьские ветры между высоких домов. Словом, это обыкР.овенная, в новых местах развивающаяся жизнь.
Без этих строящихся районов старые города кажутся семьями без детей, без завтрашнего дня. Но и города, которые теряют свою старину, теряют с ней и драгоценное чувство своей биографии, чудесное свойство воспоминания. Города, как и люди, живут своим настоящим, прошлым и будущим.
Иногда кажется, что жl!знь совсем прожита, что ты уже живешь сверх меры,-
1огда чувство реальности становится I\аким-то прозрачным и видимость назад, на прожитые года, делается удивительно ясной, как в хороший морозный день видны далеко уходящие ре,1ьсы железнодорожного пути.

Издатсп.ьство «Советrюtй худОЖН!·!Ю> выпускает в 1967 году альбом ю. пи،1енова

«Новые кварталыР. Мы пG·бли1<уем те1<ст, которым художник сопроводил свои работы.

НОВЫЕ КВАРТАЛЫ
181

Иногда же чувствуешь, t1то все еще впереди, прошлое заметается летней пылью от грузовых машин, дорога бежит вперед, а впереди развертывается что-то необыкновенно новое, необыкновенно интересное и энергичное. Тогда ты - мальчишка и юноша

11 думаешь не о том, чтобы законt1ить какое-нибудь дело, а о том, чтобы начать много новых.
Работа художника всегда складывается из этих разных чувств - из чувства взволнованности завтрашним, из трудного и нс:пряженного сегодня и из задумчивого,

покрытого воспоминаниями прошлого .


покрытого воспоминаниями прошлого .

. "Снег, тихий, мягкий снеr ло,жится на булыжник замоскворецких улиц, на тротуарные плиты, на голые липы старой Ордынки. Из маленьких окон нашей квартиры, квартиры моего раннего детства на той же Ордынке, виден этот снег,
.10мовые обозы, извозчики на плохоньких лошадях, небольшие дома Замоскворечья. В квартире низкие потолки, мебель в старинную обивку, тишина. Моя
ኬ•слодая мама, легкая и стройная, отец в студенческой форме, с мягкими свет
.пыми усами, милая Роза Мартыновна, которая давала мне первые уроки и стал а моим другом на всю жизнь,- я даже не знаю, помню ли я это действительно или старые фотографии подсказали мне видения детства. С тех п ор прошла жизнь.
Позднее снег шел на другой улице Замоскворечья, куда мы переехали,- уже было время школы, ш1,ольного озорства, вечерних уроков, драк в р аздевалке,
«мне четырнадцать ,1ет», начинаются первые революционные годы, замерзающзя
Москва, сугробы на и так узких улицах, дороги посреди мостовых, в квартирах печки разных доморощенных систем, жестяные банки, подвешенные к трубам, очень голодно, холодные квартиры, дров почти нет,- мы ломаем старые деревянные дома, ездим за мукой и картошкой. учимся в средней школе - 11 , еще полудети, служим в разных учреждениях, разгружаем продово.1ьственные эшелоны, везем на санках с трудом добытые дрова. И чувство необыкновенной 1ювизны жизни перекрывает все ее трагедии и тяготы.


Искусство не.%зя придумать, как нельзя придумать биографию: его, как и биографию, можно направить, улучшить и наполнить, но развиваться оно будет по сложным законам жизни, по сложным законам действительности.
Искусство, как и жизнь. нельзя задержать на месте, оставить его чувства и фор
ክ1ы неизменяемыми и неиз11еняющимися. Березовую рощу сегодня мы видим иначе, че:.- Саврасов или Левитан,- мы очень благодарны им за то, что они показали высо
;<ое искусство и высокое чувство времени, но наши чувства и наша пластика обязательно будут другими, это не выдумка и не мода - это реальность жизни. Те, ኮпо этого не понимает, никогда не сде ኯают настоящего искусства.
Хемингуэй здорово написал, что есть люди, которые не знали, что новый классик не бывзет похож на своих предшественников.

В том-то и сила н а с т о я щ е r о и с к у с с т в а, что каждый его шаг вперед наполнен жизнью, подкреплен жизнью, наполнен всей суммой новых мыслей, новых t;увств,- и отсюда настоящее живое искусство не может быть не новым, эта новизна души - просто его естественное состояние.
Я должен обязательно сказать, что, по-моему, художник не может и не должен, говоря об искусстве, брать за пример или за доказате.ኀьство свои работы,- они всегда, или большей частью, являются недореализованной мечтой. Но идея мечты, так сказать, ее душевный заряд всегда хоть ኰкалька-нибудь просвечивает в вещи, и это-то дает художнику какую-то надежду и какое-то право показать свои работы людям .

. "Если бы мои дет11 захотели заняться искусством, я бы постарался найти самые разумные доводы. чтобы их отговорить,- и это не потому, что я не люблю свою профессию, нааборот, я ее люблю чрезвычайно. Но это профессия ксприз-
1;ая, по,1ная непрер;,:в:·:ого труда, огорчений и разочар_ований, и идти на это нуж-

1 82
Ю. ПИМЕНОВ


1 82
Ю. ПИМЕНОВ

Iio только с безоговорочной одержимостью. А тогда мои дети и не обрзпти бы никакого внимания на мои убеждения и обязательно стали бы художниками.
Но мне не пришлось их уговаривать - у них появились свои увлечения и страсти, и я могу только пожелать им в их работе такой же одержимости, какой должен обладать художник.
Искусство - всегда любовь, любовь не всегда бывает удачной, но всегда остается любовью. Сколько выхаживаешь за образами жизни, которые тебя увлекают,- это известно только душе и подошвам.
Очень трудно изобразить жизнь - художественно, конечно,- и очень интересно. Все очарования открытий ждут вас на кзждом шагу и все огорчения неудач. Свет неожиданно так подсветит обыкновенное лицо женщины с сумкой

Р. узл::>м, ее голова станет почти классической и одновременно сверхсовременной - кажется, ничего очаровательнее вы не видели в жизни,- но она повернется, свет уйдет, вы не успеете или не сумеете это сделать, набросск окажется пустым, останется горький вкус неудачи.
Девушка со стеклом,- она попалась мне на уJшце года два тому назад. и эти два года среди других дел я ходил с памятью об этой девушке по улищсм Москвы, воображая, как оиа проходит то по этому, то по другому району, что просвечивает сквозь ее кусок стекла или что в нем отражается.
Сколько стаек девушек из магазинов в одинаковых цветных формах и мод


!1ЫХ прическах я видел на улицах Москвы,- они то перебегали на перекрестках, то покупали апельсины в ларьке, то не обращали на меня никгко1 о ВЕимания, когда я хотел что-нибудь купить в их магазине: они мне очень нравились, мне очень хотелось их изображать, я думал, они принадлежат мне, а они принадлежали себе, им было наплевать на мои рисовальные попытки, и мне эти девицы стоили большого труда.
На дорогах Подмосковья работает много дорожных бригад - они или ремонтируют шоссе, или расширяют дорогу,- в жаре лета и горячего асфальта, как в мареве, движутся фигуры рабочих, и почти в каждой бригаде есть дочерна загорелая молодая женщина в измазанном комбинезоне, в низко повязанном платке и с обязательной яркой полоской бус, кокетливо сверкающей на загорелой шее. Этот образ так активно входит в сознание, он так много несет с собой подтекста и смысла, что попытка изобразить его делается необходимостью.
Эти образы жизни набегают ежесекундно, и художник просто обязан их запечатлеть.


Главный вопрос - это формирование личности художника, без этого никакая игра в формы не в состоянии создать искусства.
Новаторство нельзя надеть на себя как новый фасон костюма, который носят или не носят сегодня. Новаторство заложено в самой природе настоящего искусства, и возникать оно может из всей жизни художника, из его опыта, из его ежесекундных соединений с жизнью, из 13сей его биографии человека. Свое новаторство художник должен заработать очень трудным путем.
«Всему виной то, что пишут, когда нечего сказать, когда вода в колодце иссякла».
Это тоже написал Хемингуэй.
Откуда же появляется вода в колодце? И когда она появляется?
Эта живая вода всегда находится рядом, и найти ее всегда очень трудно для художника.
В предисловии к книге стихов Пастернака Корней Чуковский Ш'!Шет, что, по убеждению Пастернака, «реализ:vr ()ТНюдь не литературная школа, но высшая степень писательской точности». Мне кажется, что это очень верно и в отношении безграничного развития реализма как необыкновенно высокой формы искусства, постоянно меняющейся во времени.
И если гоаорить о точности, то мне кажется, что в реализме надо понимать точность не :{ак точность изображения мира, а 1\ак точность о т н о ш е н и я художника к явлениям жизни и к с в о е й х у д о ж е с т в е н н о й з а д а ч е.

НОВЫЕ КВАРТ АЛЫ
183

Каждый день Н3С охватывает псток жизни, порой он накрыr<эет нас uелнко኱.1 энергией больших событий действительности, порой только задевает тихим краем - мокрой от дождя веткой, розоВЫ\f облаком в вышине.
Все, что встречается за де>Iь, огромно и поразительно разнообразно.
Один день будет наполнен как будто ничем - мягким шорохом травы на Jiесных rኳолянах, стрекозами в воздухе, горячим летним солнцем, теплым летним дождем.


Другой начнется нервным звонком телефона, торопливым утренним завтраком, потом день завертится в своем сложном беге, картина за картиной пройдут перед вами: суета магазина, толпы людей в метро, больница, где лежит близкий вам человек,- от бо.ኀышцы останется острый смешанный запах лекарств и горя, казенные одеяла, грубоватое белье, изможденные лица больных, обтянутые белой формой круглые бедра санитарок.

·

Потом вдруг улица и дождь, узкий туманный переулок с высоким домом, сырой воздух - и изящная женская фигура на тонких каблуках, переходящая дорогу,- за ней в сыром воздухе остается тонкий запах духов.
А за углом пронзительный и сварливый крик продавщицы в киоске, опять суета покупательниц, суета в автобусе - обыкновенный прозаический мир,- а в автобусе двое совсем молодых, они держатся за одно кольцо, за одну ручку и ничего-ничего не видят, кроме друг ;ኴруга.

Потом вечерний ужин, сон или бессонница, и в конце концов все-таки сон.
А утром солнце, свет солнuа через занавески, широкий городской пейзаж, много выстроено, много строится - город меняется прямо тут. перед глазами. Книги по искусству,- хорошее искусство действует очень сильно, после него всегда страстно хочется работать. И оно удивительно живое - живой Вермеер, живой Дега, живой
Федотов, таинственный и живой Врубель.

Потом дорога к метро через стадион, масса \оюлодости, здоровья, спорт11вного азарта. А у знакомой, к которой вы пришли, слезы на глазах: тяжеr.ая, ачень тяжелая болезнь сына - семнадцать лет и подозрение на рак,- напряженное, ужасное в своей напряженности лицо матери, еще> молодой и красивой.


Потом опять м ногообразие жизни - цветы и грязь на мостовой, особая интеллигентность многих современных лиц, особая тупость застарелых бюрократов, усталый тембр стариков, особый жаргон молодежи, ее серьги и бусы, обручальные кольпа почти у детей,- наше поколение очень остро чувствует эти колебания внешности и души. оно прожил'J сложную, интересную и трудную жизнь - так сказать, между обручальными кольцами наших родите.ኲей и обручальными кольцами наших детей.

Кипение огромной страны, высокий темп ее жизни, самый разный характер окружающего - иногда грубый, иногда задушевный, остроумный или вульгарный, но всегда полнокровный до предела.

Пустыри, которые заливаются новостройками, пустые парки под осенним мелки:.1 дождем, под солнцем и в дождь переполненные стадионы, города и дороги, вагоны, в разное время свободные или набитые до отказа, запах пота, дешевых духов, водки, тихие пенсионеры, активно стучащие в домино иа затененных с:камейках бульваров, иногда перстни уже на мужኵ:ких, не очень отмытых ру1<ах, мороженое, тающее от жары и капающее на потные руки, недорогие украшения женщин, усталость немолодых, активная и очень направленная грация и красота молодых девчонок. Ветер в окнах электрички, пролетающей приrороды, вперемежку рощи и стройки, пыль и станции,
:>апах хвойных лесов и запах навоза больших свинарен, вагончики строительР.ЫХ бригад, свежий асфальт новых дорог.

Такая полнокровная жизнь может быть только в энергичном, актив<ю живущем uрганизме, в стране, которая непрерывно работает, непрерывно делает какие-то большие и сильные вещи, что-то изобретает и что-то отвергает, работает в слякоть и мороз, гуляет в жару и в метель, просыпается ргнними утрами и опять шумит своими поездами, дымит дымами всех цветов н ад своими заводами, мелькает бесконечными ниткамн текстильных фабрик, выливает тонньr бетона, косит траву, пахнущую, как лучшие духи,

1 84
Ю. ПИМЕНОВ


1 84
Ю. ПИМЕНОВ

гремит бидонами молока, смотрит в своих музеях Врубеля и Рембрандта, отра)l\ает старинные люстры в современном лаке концертных роялей, гоняет своих футболистов по всем стадионам мира, грузит свои морские суда, выгружает вагоны, ску11ает в тысячах магазинов товары всех видов и сортов, пьет пиво в тяжелых литых кружках, чокается белым и красным грузинским вином, крепкой «московской» и «столичной», уходит на утренние смены, приходит с ночных, уезжает на стройки по всей огромной сrране. Большие самолеты поднимаются с широких взлетных полос, ты:ячи поездов отходят от перронов - в окнах смеются, плачут, машут платками,- платформы

с провожающими быстро отходят вдаль, рядом по шоссе бегут огромные светлые рефрижераторные грузовики, тяжелые автобусы дальних рейсов - в пыли, в угаре тяжелого топлива, в раскаленности летних дорог. По обочинам лежат больш;е листья лопухов, цветут белые рус൒кие ромашки и разные желтые, синие запыленные цветы.
Надо какое-то новое искусство, чтобы понять, открыть, изобразить эту мощную многообразность мира, эту явную демократичность жизни, с ее интеллигентностью и тонкостью, с мещанством и банальностью, с напряжением ума и труда, с мусором паразитизма и иждивенства, со смесью поэзии и вульгарности.
Все эти сложные, противоречивые, часто неожиданные соединения и есть жизнь

с большой буквы, и чем больше в ней плоти, чувства и ума, тем сложнее и тоньше должно быть искусство ЭТ·ОЙ жизни .

. "Опять воспоминания, опять снег нз улицах Москвы, на мокрых досках пригородных перронов - мокрый снег военной осени, трагедия и печаль в стране.
Темные хлебные очереди, пестрые рисунки «Окон ТАСС», замерзающие на кистях hраски, которыми мы пишем декорации в единственном тогда московском театре, куда приходили люди с близкого фронта, из холодных городских квартир,


е дежурств на заснеженных крышах. Все время очень холодная зима, бомб<:жка, очень голодная зима и очень голодная весна - суп из лебеды; была даже издан;; такая книжка - что можно приготовить из дикорастущих растений. Сухая земшr подмосковных пустырей, огороженные на ней сотки земли с заборами из ржавого железа, из обломков шифера, из старых остовов металлических кроватей - вся эта серая, бедная земля засажена картошкой, хилые стебли которой покры-
1 ы придорожной пылью и окучены городскими женскими руками, в том числе

и руками моей жены, сменявшей все то 1-1арядное, во что она наряжа.ʬась, и одетой в полумужское одеяние тех суровых лет. Эти городские женщины оказат1сь прекрасными рабочими людьми.
Воспоминания уходят к поездам на Северо-Западный фронт, к его разбптым станциям, сгоревшим деревням, к первым дням темного послеб.1окадноrо
Jlенинграда - и опять к затемненным московским улицам, к стоящим с ночн хлебным очередям, к тому особаму напряжению души, с которым слушался дикторский текст военных радиопередач. Воспоминания тяжелых военных и послевоенных лет не могут оставить нас, и они не доюкны нас оставлять. Вот они-то особенно заставляют меня любить эти новые светлые кварталы и их простую жизнь.

Жить так интересно, так необыкновенно остро вйдение окружающего, что это даже трудно для художника, какие-то душевные струны так напрягаются, •по кажется, что они не выдержат,- они иногда и не выдерживают.
Но художник работает всегда.
Тот поток жизни, который ударяет в него, он встречает со своей точкой зрения, со своим душевным строем, и эта встреча и есть реальность искусства, потому чте> она наполнена реальностью мира и отношением человека к нему.
Художник отбирает и выбирает - выбирает то, из чего он старается сделать искусство, образ сложного, противоречивого мира. Один берет горькую тему, тему человеческого горя, и пестрые краски и цвета не будут темой его души. Другого захJJатит доброе чувство жизни и сумрачное состояние оставит его равнодушным. ТретиИ

НОВЫЕ КВАРТАЛЫ
185


НОВЫЕ КВАРТАЛЫ
185

соединит все в синтез действительности и т. д.- сколько настоящих художников встре
?ится с настоящей жизнью, столько необыкновенно разного и необыкновенно сложного появится в искусстве.

Каждый сегодняшний день приносит поток нового, надо то,1ько не быть равнодушным. «Я не живу ни в прошлом, ни в будущем. Я - в настоящем. Я rie знаю, что

Оудет завтра. Для меня существует только истина сегодняшнего дня. Этой истине я

призван служить и служу ей с полным сознанием».

Эти слова написал Игорь Стравинский, и я думаю, что это надо понимать как настоящий, острый и страстный интерес к действительности, которая никогда не прекращается и движется вместе с художником .

... С движением жизни движется и память, она перетекает из прошлого в настоящее и помогает смотреть вперед. Когда на мою руку ложится рука ребенка, я

и вспоминаю детство, и мне кажется, что я смотрю в будущее. И в загородном
<1втобусе, на скамейках, рядом со мной и впереди, непоседливая, как ртуть,

ś-;омпания мальчишек с торчащими волосами, с озорными МО·рдами, в поношенных рубашках и джинсах - кроме джинсов, все было такое же давно, и такие

же мальчишки особым свистом вызывали меня из-за забора деревянной подмосковной дачи к мокрому песку маленькой речки, к вершам, и старым плоскодонкам. Я бы сказал, что девочки изменились,- они стали мальчишистей и озорней, а мальчики остались такими же озорными.
Изменились места жизни, ее характер: целоваться стали на улицах, посреди толпы, на парапетах набережных и автомобильных дорог - и по-старому, на скамейках парков, среди кустов сирени, толыю эти скамейки и сирень тоже окрасились цветом своего времени.
Это время широко раздвинуло пределы города,- далекие окружhые дороги с их «клеверными» разворотами стали городскими границами Москвы. Ее

бсльшие новые стройки, горизонтали и вертикали домов непрерывно движутся

вширь, перемалывая свалки в молодые бульвары, превращая рощи дубов в дворовые парки, обходя старинные кладбища с их мрамором памятников и литьеы

решеток.


решеток.

/Кивая художественная жизнь всегда наполнена окружающей ее реальностью

и одновременно вносит в эту реальность ее объяснение, формирует ее образы и своим

настойчивым и горячим отношением оказывает на жизнь прямое влияние.

Делать искусство очень трудно - это требует полной человеческой отдачи. Но

՚· работать с искусством, помогать ему во всех стадиях его развития - это, по-моему, тоже требует особого таланта и особого призвания. Иначе можно очень попортить живой рост живоr о дела.
Сейчас происходят сложные процессы развития искусства. Чтобы лучше в них

разобраться, надо лучше и шире все знать. Мне кажется, надо показывать в музеях

и ранние годы советского искусства: многое из этих лет взято западным искуссте<:Jм и доведено де: полного абсурда, а многое вошло органически в живое развитие нового реализма, не того псевдореализма, который скучно имитирует окружающее, а тего. который является подлинным искусством жизни, искусством умным и душевным, тонким и глубоким.
Мне кажется, что надо устраивать в Москве больше выставок, и не только больших, манежного типа, но и таких, где художник или группа творчески близких между
::сбой людей показывает свои трудные опыты в решении образа мпрз. Что плохого n том, что люди, искренне и серьезно работающие в искусстве, находят себе близких товарищей по ощущению, по мысли, по идеям? Если эти идеи действительно серьезны

и глубоки, то появляются «передвижники», «импрессионисты», «Мир искусства», то есть появляютŚя серьезные общественные и художественные движения.

Искусство - большая часть культуры народа. Оно делается ежедневr;о, iIO вспоJ!Ипает прошлое fl надеется на будушее. Поэтому для всех, кто работает сегодня понастоящему, прошлое и будущее интересны необыюювенно.

186
Ю. ПИМЕНОВ

В последние годы в нашей профессии было \1Ного интересных персональных выстаI;ОК - и чем индивидуальнее и своеобразнее художник и его отношение к миру и современности, тем реальнее его искусство.


Мне, да, я думаю, и всем, кто интересуется искусством, очень интересно увидеть выстааки, где показывают свои работы и молодые, которые обязательно, по законам жизни, должны делать что-то интересное. Много художников всех возрастов идет к одной большой цели разными путями, и на параллеJiях, и н а пересечениях этих путей возникает много хороших вещей.

Искусство всегда движется вперед,- движется жизнь, движется искусство. И нас:тоящее искусство всегда имеет крепкий тыл - сложную и большую культуру. Эта культура прошлого не мертвый хлам, а покрытое поэзией и открытое для душп богатство.

Этой п оэзией и этим богатством бросаться нельзя.

Сейчас много и правильно пишут и говорят о тех нелепых разрушениях старины, которые были сделаны в н ашей культуре. Но ведь это еще не остановлено. Этого не должно быть ни в большом, ни в м алом. Нельзя, чтобы разруша.1ись старые города

и не надо при восстановлении церквей заканчивать купола какими-то п алками, а не крестами. Ведь все же знают, что это церкви, а архитектурная красота, русская красота силуэта становится совершенно иной.

В Москве так мало остается хороших старых районов - кусочки уютных арбатских или замоскворецких переулков все-таки хорошо было бы сохранить в И ll старомосковском характере. Я всю жизнь люблю душу новостроек и новых кварталов, но рядом с поэзией старого поэзия нового чувствуется сильнее и глубже.

Это относите-я и к названиям: я родился в Москве, мне жалко слов «Остоженка»,
«Якиманка», «Плющиха» - ведь кругом развиваются широкие новые проспекты, и, честное слово, к ним больше подходят имена Метростроя, Димитрова и всего, что связано с новой жизнью .

... Новые города, новые районы и кварталы рождают свою особенную поэзию, свой особенный характер жизни,- с того времени, когда на новом месте н ачинает разворачиваться земля, на строительных площадках появляется медленное и неуклонное движение огромных кранов, утренние и вечерние приливы и отливы рабочих людей - простая, обычная и прекрасная картина созидания, картина человеческого труда.


Сколько потом разной жизни приходит в эти новые дома - смех и плач
.r;.ией, усталые шаги по лестнице после работы, ночная страсть, утренняя глазунья на сковороде, пестрый букет полевых цветов на фоне чистой голубоватой стены.

Эти новые комнаты знают уже хорошие детские игрушки, модную обувь и нарядные платья, хозяек в бигуди, распаренных предпраздничной готовкой, поездки в старинные театры и новые кино.

Жители этих домов знают еще и неподведенный газ, и ненаJ1аженное отопление, еще не открытые магазины и еще не работающие лифты.

Но эти дома не знают ночных бомбежек и ночных арестов, не знают н а• крест заклеенных бумагой окон, замороженных комнат, обвалившихся от близких разрывов потолков,- они не знают войны и страха,- и дай бог им никогда

их не узнать.

Душа искусства - тонкая душа, и чем сложнее и умнее будет становиться человек, тем богаче и умнее будет становиться его искусство. Искусство - дело интеллигентное, оно требует не умения ремесленника, а особого, сложного строя души. Его берега закрыты для некультурности и ремесJiенничества, зато в поисках Н[!Стоящего в познании мира 0110 не имеет берегов.

НОВЫЕ КВАРТАЛЫ

*
*
*

1 87

Шестидесятые годы. Я много хожу по окраинам Москвы - мне просто это очень интересно. Поля и луга, темные бревна изб, у кольев забора свалено всякие старье, мимо бабы во:.ят навоз,- у них пронзительный разговор с крепкими мужицкими словами. Из этих изб к вечеру выбегают девчонки с высокими модными при·,ескг ми, на тонких каблуках. В выбоинах разъезженной дороги - лужи дождливого лета. Сквозь тон

кие стволы берез - на горизонте высокие белые дома, их очень много, они заполняют

горизонт и напоминают конструктивистские мечты нашей юности. В раскисшей глине

буксуют тяжелые грузо!!ики. В небе очень часто, один за другим поворачивают к аэродрому большие пассажирские лайнеры - при поворотах солнце сложно и красиво показывает их новую форму.
Шестидесятые годы.
Неповторимая и непов rоряющаяся жизнь.

·-
P -

JП[ У JБ> Л\ И JU{ И (С 1Г J?1 JKA\


·-
P -

JП[ У JБ> Л\ И JU{ И (С 1Г J?1 JKA\

Л ЕОН ИД ВОЛЫНСКИ А

*

ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ


1
« N сторический память. Охраняется государством. Повреждение карается по зако
* l ну. Ключ находится в сельсовете».
Нарушенную временем и дождями самодельную надпись на фанерной таблице я увидел н ад входо,1 в монастырскую пещерную церковь близ села Бутучены в Молдавии.
На дощато! двери, ведущей внутрь, висел амбарный замок.
Б ыло первое воскресенье второй половины апреля, день поминовения, и единственно трезвыми на селе оказались дети. Они играли в пятнашки неподалеку на сельском кладбище, мелькая меж кустов расцветающей сирени, а один стоял, словно аист, н а верху покосившегося намогильного креста, каменного, серо-седого, в зеленоватых пятнах лишайника.
Паренька звали Филипп, он и повел нас к председателю сельсовета.
Когда попадаешь в места, где виноградная лоза - давняя жительница , не надо быть чересчур строгим в суждениях. День поминовения есть день поминовения. лишниlr кувшин вина тут не в счет. Воl(руг было удивительно тихо. Дома у предсельсовета оказалась только старая бабка ; говорить ей, видно, не хотелось нисколько. Хотелось м олчать, вспоминая о чем-то далеком. Председателя наш Филипп все же разыскал, принес ключ. Амбарный замок щелкнул, мы углубились в толщу скалы.
В Кишиневе я видел м атериалы проведенного в 1 946 году обследования пещерного монастыря Бутучены. Монастырская скальная церковь была обмерена, зарисована и описана приехавшими из Москвы специалистами. В приложенном к описанию паспорте значилось, что церковь эта «является выдающимся культовым и архитектурно-художественным памятником старины». Среди материалов хранилась также датированная
! 946 годом акварель архитектора Наумова, там изображена внутренность церкви с резными «царскими вратами». Теперь я надеялся увидеть эти врата в натуре. Однако над местом, где им полагалось быть, я увидел оrело набросанный углем J<Онтур великанской ступни на белом известняке, а внутри этой выразительноii рамки - деловой текст:


«Здесь были монтажники из Страшены ... » Дальше следовал перечень имен, среди которых насчитывалось три Жоры. И недавняя, вполне свежая дата.
На белом камне стен, столбов и невысоких сводов чернело еще немало автографов углем и карандашом, с указанием различных дат, городов и профессий, но ребята-монтажники перешибли всех оформлением. Что ни говори, придумано лихо: след человека есть след, это было выражено графически с завидной наглядностью.
Мой попутчик Кир Дмитриевич Роднин - любитель и знаток местной древности, научный сотрудник Музея искусств Молдавии - вздохнул, сокрушенно пожал плечами.
Куда делись резные врата и все прочее, он не знал. Мы помолчали, заглянули в изваянные внутри скалы часовенки, вышли сквозь синеющий синевой неба проем на тропу, повисшую высоко над рекой.
Берега Реута здесь необыкновенно красивы (хочется сказать - живописны) . Река причудливо вьется среди крутых складчатых гряд, негусто поросших зеленью, с меловыми пролысинами известняка.


ОХР АНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ
189

Камень этот - по-здешнему «Котелец» - пластичен, его можно пилить, как пи.1я1 древесину; затем он как бы закаляется на воздухе, отвердевает, с·1ановится из белого сероватым. Его податливость позволила монахам найти в толще хребта укрытие от религnозных гонений оттоманской Порты. Козья тропа, на которой wы стояли, служила тогда единственным путем сообщения пещерных келий с монастырской церковью.
Отсюда, как из недвижно повисшего вертолета, все видно в заманчивом уменьшении: слева под крутизной - птицеферма, прямо внизу - колхозный сад шеренгами вдоль русла реки, с побеленными стволами яблонь, а дальше - узкий длинный мыс, где под кровоы земли скрыт Старый Орхей, один из древних центров Молдавии. Там несколько лет, начиная с 1 947 года, велись интереснейшие раскопки, о чем, как можно догадаться, и сообщали мемориальные доски, привинченные в свое время к стоящей на мысу деревянной пирамидке. Я говорю «догадаться», потому что теперь чугунных досок с текстами нет. Они сорваны - неизвестно кем и зачем; из четырех осталась лишь одна, безгласная, с отлитой в чугуне эмблемой, частью старинного герба Молдавии,- головой

быка.
Через территорию раскопок недавно пролегла новая шоссейная дорога; почти весь археологически ценный камень-котелец, стройматериал раскопанных древних сооружений, взял предколхоза из заречного села Трибужены - на сооружение моста через Реут и на строительство телятника. Оставшееся постепенно разобрали на домашние нужды окрестные жители.

2