СИМОН ЧИКОВАНИ

она - орудие переделки мира. Духовные устремления поэмы Шота Руставели противопоставляются церковной литературе того времени. В духовных писаниях вмешательством бога, а чаще - во имя бога вершились благие дела, то есть в победе добра над 3,1ом человеку непременно нужна была божья помощь. У Руставели же преимущество отдано людяൖ1. которые творят «благие де,1а» без божьего вмешательства. Таким образом, Руставели поднял человека на высочайший нравственный уровень и почти исключил промысел всевышнего из причин геройских подвигов. По убеждению поэrа, человек - существо высокоорганизованное, он сам - бог в природе и способен облагородить мир, насаждая в нем высокие человеческие I<ачества с помощью просвещения и образования, сделать земную жизнь более совершенной, нежели мир потусторонний. Шота
Руставели - проповедник народного гуманизма, его стрем,1ения направлены к улучшению жизни. По его. утверждению, божественное таится в душе человека. Пример тому - подвиг трех героев, воссозданных искусной рукой мастера, объединенных дружбой, взявших КаJ. жетскую крепость, освободивших «светило, пJ;ененное драконом», вернувших природе ее красу.

Рост государственной мощи Грузии в
XII веке, расширение I<ультурного горизонта и распространение рыцарского культа должны были явиться почвой для гениаль· ного творения Руставели.

Во времена Руставели рыцарство вошло в быт, что должно служить для нас показателем высокого культурного уровня
Грузии той поры.
«Нравы и обычаи
[рыцарские], победы и успехи отцов и дедов за границей, поощрение всяческой доблести и развитие искусства ратного . . . », по свидетельству летописца, были характерны для эпохи царицы Тамар.

Рыцарский культ, выработанные в ту эпоху физические и нравственные устои оказали на творческий гений
Руставели большое влияние. На основе этой высокой культуры Руставели с 1 чел создать роман


в стихах обобщающеr . ^ шачения и тем самым опередил самых передовых поэтов средних веков и раннего
Возрождения.
В полных жизни обаятельных образах поПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛ ЕСТИ

эт изобразил новый ммр И необычайно обогатил духовную культуру грузинского народа. Развернутые в поэме принципы дружбы, любви и доблести следует ис1<ать в ус,1овиях усилившейся в XII веке грузинской государственности.

Если дружбу и любовь поэт обрисовал с психологической убедительностью и счел ее основой гар;.1онии бытия, не
:.1еньшее
;частерство и вдохновение проявил он, опи
ᔜывая и воспевая героические подвиги.
В том же завещании Автандила начертана программа действий для рыцарей, дана характеристика их качеств и обязанностеii.
Герой, I<ак рыцарь и проповедник рыцарства, в афоризмах, четких, словно резной орнаᔝ1ент, подводит итоги: «Лучше славная кончина, чем постыдное спасенье». (В другом переводе: «Лучше смерть, но с;черть со с1авой, чем бесславных дней позор».) Позоря трусость, он возглашает, чтоб слыша,1и его и последующие поколения:

Есть ли кто презренней труса, удрученноrо

борьбой.

Кто теряется и медлит. смерть увидев пред

собой?

Чем он лучiuе слабой пряхи, этот воин

удалой?

Лучше нам гордиться славой, чем добычею

иной.

Ҏ; героев
Руставели - целый рыцарский кодекс.
Выходя на арену. жизни, они поступками своиᔞ1и подтверждают свои взгляды. Слава и доброе имя для витязей обязательны, но они должны быть результатоы подвигов и добрых дел. Долг рыцаря, по
;.шению Руставели,- бескорыстная любовь к ближнему il борьба за победу добра на зеыле. Витязь должен быть бесстрашным и всегда готовым встать на защиту отечества,- перед возлюбленной он должен проявить ᔟвое мужество.
Поэтому Автанд11л осмеливается состязаться в охоте со своим воспитателем, Тариэл сражается с хатайцами, чтобы продемонстрировать доблесть перед Нестан и выполнить воинский долг перед родиной.


Героизм - основа полноценной жизни.
И герои Руставели в поэᔠtе смолоду дейст• вуют героически. Автандил побеждает Ростевана. Тариэл при первом же появлении расправляется с двенадцатью слугами, пущенными за ним в погоню, и так исчезает.
С Фридоном мы тоже знакомимся в тот мо
'-1ент, когда он, раненный, скачет по берегу

16
"Новый мирˤ No 10

24 1

моря, «издавая гордый клич». Герои в «Витязе в тигровой шкуре» вступают в жизнь с боевым кличе7v1, и автор сохраняет ю1 героические черты на протяжении всей поэмы:
Каждый из действующих лиц при появ.1ении

подтверждает свое рыцарское звание делом и откликается на призыв Автанднла: «Луqше нам гордиться славой, чеᔡ1 добычею иной». Добыв славу, Тариэл как бы летит на свое?v! коне по пространству всей поэмы и оставляет за собой героические дела, словно следы от копыт скакуна. Автандил находит его, следуя по этиᔊᓠ следам.
Герои «Витязя в тигровой шкуре» любят вспоминать свое прошлое. Тариэл с гордостью вспошшает подвиги, совершенные им в юности, и с большим воодушевлением рассказывает Автан:щлу о битве с хатайцами:

-Увидав густые толпы, прямо к ним

рванулся я.

«Он безумец!» - занричали люди, в грудь

себя бия.

Я пронзил передового, но сломал конец

ROПbl.

Меч! Хвала руне, которой сталь наточена

твоя!

Но не тоько свои подвиги любит вспоыинать
Тариэ,1 - восторженно рассказывает он Автандилу о героизме Фридона:

Мне понравилась в сраженье доблесть ющ>rо

героя:

Храбр - как лев, ;:ицо - как солнце, стан -

как дерево алО'Э.

Наряду с мужеством и отвагой Руставели наделяет своих героев и внешней привлекательностью. Поэт не любит вьщвигать на передний план уродливых людей и тратить на них краски. Внешнюю краᔢоту героец поэт передает изысканны:11и и сдержанными средствами. Часто поэт обращается I< опи· санию, чтобы передать внешность героя:

Сын вельможи- полководца. сам

прославленный спаспет,

Автандил - военачальник был в расцвете

юных лет.

Стройный станом, почитался он соперником

планет ...


Автандил - военачальник был в расцвете

юных лет.

Стройный станом, почитался он соперником

планет ...

Внешность Тариэла изображена пластическим приемом, она дана в удивительном освещении:

Стройный станом незнакомец тихо двигался

в тумане.

Лик ero светился светом, конь яраттrя. нан

l\'!ерана ...

242

Или же:

Тари:эл открыл :эеницы и увидел вновь

спас пета,

Луч луны казался синим в блеске

солнечного света.

А о Фридоне подданные его говорят:

Нурадин-Фридон отважный правит в :этой

стороне,

Витязь щедрый и бесстрашный. горделивый

на коне.

Никакой ему противник не опасен на войне.

Нам он с самого рожденья светит с солнцем

наравне.

Воистину прекрасными описаны герои поэмы, но красоту свою они выражают действиями, проявляют красоту - в рыцарских подвигах и отваге. Все три героя наделены внешней привлекательностью, красота их

расстилается по всему повествованию, словно «солнце по равнине». Каждый из них - носитель особых черт, присущих его стране, и все втроем они безо всякой риторичности проповедуют необходимость дружбы между народами. Единение этой троицы - залог победы добра над злом.
Появление витязей у стен Каджетской крепости написано непревзойденно. Автор сам восхищен достоинствами своих героев, он говорит нам:

Видел :этих я героев, лучезарных, кан

светило.

От семи планет небесных к ним сиянье

нисходило.

Вороной под Тари:элом в нетерпенье грыз

удило.

Как сердца они сжигали, так оружье их

грозило.

Этих витязей отважных с горным я сравню

потоком:

После яростного ливня мчит в ущелье о н

глубоком,

И ревет он. и грохочет, и, уже не зримый

оном.
"Успокоенный, смолкает только на море

широком.

Шота Руставели - великолепный мастер батальных сцен. Как мастер стиха, он блестящий эвфоннст, и эвфоническую обработку строки он превосходно использует в батальных сценах. Строки Руставели, стремительные, как реки, сорвавшиеся с горных круч, с рокотом влекут нас на поле брани.
Такова оркестровка картины битвы за Каджетскую крепость:


В снануна вонзая шпоры, под веселый свист

кнута.

СИМОН ЧИКОВАНИ

Каждый бросился к воротам под прикрытием

щитаСтража пала бездыханной, не успев закрыть

· врата.

Бил набат, ревели трубы, начиналась суета.

Женщины Руставели вменяют в обязанность своим миджнура м героические подвиги и требуют подтверждения любви доблестными делами. Нестан пишет Тариэлу:

Жалкий обморок и слабость - их ли ты

зовешь любовью?
Не приятней ли миджнуру слава, купленная

кровью?

Далее она наставляет его:

Вот совет тебе разумный: объяви войну

хата вам.
Заслужи почет и славу в столкновении

кровавом.

Тинатин, убежденная в героизме Автандила, гордится им:

Ты, во-первых. славный воин. одаренный

духом львиным.

Именно поэтому считает
Тинатин, что
Автандил должен еще больше проявить себя и отыскать неизвестного витязя в тигровой шкуре. Женщины в поэме назначают рыцарям своего рода испытания, и те с радостью выполняют задания, полученные от возлюбленных. По убеждению руставелевских героинь, первейший долг витязя - любовь к родине и готовность положить ради нее голову. Нестан, заключенная в Каджети, терзаемая любовью, не забывает об отечестве и вместе с любовными переживаниями сообщает Тариэлу о разорении Индийского царства. Она просит миджнура поспешить в Индию, дабы вернуть царству былое величие. Витязи также исполнены сознания важности своего гражданского долга. Все трое - горячие патриоты своих стран, и во всех троих зарождается единое желание добиться победы доброго начала.
Герои
Руставели - обладатели возвышенного патриотизма, взаимные дружеские чувства они подтверждают верностью друг другу. Это одна из основ, на которых зиждется гуманизм Руставели.
Было бы ошибкой думать, будто герои
Шота Руставели - немудрящие дети природы, здоровые и сильные, и будто героизм их вытекает только из их физических возможностей. Это вовсе не так. Они - искусные воины, снаряженные лучшим для свое·

ПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ


ПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ

го времени оружием, прекрасно в.1адеющие ратным делом, каким оно было в XII веке.
Сами они вносят в военное дело свою до· лю, изучают боевое искусство арабов и греков. В сражении они обнаруживают уди· вительную проницательность, сноровку и знание военной стратегии в целом. Военная подготовка героев Руставели и их вооружение не ниже военного опыта и оружия рыцарей средневековой Европы. Достаточно вспомнить совет витязей перед взятием
!(аджетской крепости. В этом совете особенно выделяется Тариэл. При приближении к !(аджети перед ним раскрывается арена действий, дающая возможность проявить себя перед возлюбленной. Он оказывается проницательнее своих друзей. Его предложение - внезапно с трех сторон напасть на крепость - принято, и объединен· ными усилиями герои берут замок и находят
Нестан: «Луна, устремившаяся к солнцу, от дракона спасена». Витязи освобождают Нестан и возвращают земле плененное светило.
Так герои похищают у темных сил красоту природы - Нестан - и украшают земное бытие.
По представлению Шота Руставели, в мире идет борьба светлых и темных сил.
Передовые люди общества стремятся к уничтожению зла и утверждению человеческого благоденствия. Для поэта человек - венец природы, повелевающий ею и укра· шающий ее. Поэт - поклонник творческого начала в людях. Освобождение Нестан - утверждение могущества человека. Так раз-

243

вязывается драматический узел поэ,1ы и начинается торжество победителей. Поэма - песнь о рыцарях, об их дружбе и доблести, мужестве и внешней красоте.

Внутренние духовные устремления поэмы и отраженные в ней общественные идеалы характерны для Ренессанса и проникнуты истинным гуманизмом. Ее художественные принципы - новаторские, а художественное мышление Руставели в целом предвосхищает поэзию - эпическую и лирическую - эпохи Возрождения.


.. .Поэма Шота Руൗтавели в цеаом - об· разец поэтического совершенства. Поэт четко выразил передовые идеи своего времени и благородные чувства запечатлел в беспо· добных поэтических образах. Он первый вы· явил неисчерпаемые богатства грузинского языка и, виртуозно владея поэтическим чоганом൘, создал нерукотворное чудо. По· тому строки «Витязя в тигровой шкуре» пережили века, покорили поэтов следующих поколений, стали нестареющим ору· жнем в борьбе с любым мракобесием и регрессом. «Витязь в тигровой шкуре» - выражение богатой души грузинского народа, доказательство его благородства, достояние его духа и показатель универсаль· ности его природы, вечная песнь о любви, дружбе и героизме.

Пере вод с грузинского
А. Беставашвили.

' Ч о г а н - ракетка для игры в мяч.

T--./Р

А. ДЕМЕНТЬЕВ

*

НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ

По страницам стенографического отчета

Закрывая Первый съезд советских п!!сателей, А. М. Горький сказа. : . что следует обработать «огро,ннейший и ценнейший материал выступлений на съезде», дабы он и в дальнейше,1 служил всесоюзной литературе. Обращение к опыту
Первого съезда советских писателей особенно своевременно в связи с предстоящим Четвертым съездом писателей Советского Союза.
Публикуя обзор «На Первом съезде писателей», .мы надеоÏся, что он привлечет внимание читателей «Нового мира», тоÐ более что стенографический отчет съезда является библиографической редкостью и стал труднодоступен.

]п[ ервый Всесоюзный съезд советских писателей начал свою работу 17 августа 1934 года. Вступительную речь произнес А. М. Горький, появление которого на трибуне было встречено овацией. «С гордостью и радостью открываю первый в истории мира съезд литераторов Союза советских социалистических республик, обнимающих в своих границах 170 миллионов человею>,- сказал
Горький под бурные ап,1одисменты делегатов съезда.


С чувством гордости и радости выступали на съезде и другие писатели. Многие делегаты говорили о грандиозных переменах, которые произошли в стране со времени
Октябрьской революции и сражений гражданской войны до победоносного шествия пятилеток, о величии социалистического созидания.

«Товарищи,- говорил
Л.
Леонов,- нам дано удивительное счастье жить в самый героический период мировой истории. Я отваживаюсь rювторить это, уже произнесенное здесь, не только потому, что повторение есть самая сильная из риторических фигур, но и потому, что это самая существенная предпосылка ко всякому выступлению с этой трибуны в эти торжественные дни. Отсюда вытекают и наши обязанности, и наши права, и наша гордость, и трудности наши, и наше будущее гражданское удовлетворение, что в конце концов мы одолеем эти трудности ... Наш возраст позволяет нам надеяться, что мы еще будем свидетелями очень больших событий. Этот век, может быть, самый емкий исторический период из всех, через которые проходило человечество.
На наших глазах будут образовываться все новые советские республики, в грозе и буре будет просыпаться самосознание колониальных стран, будут создаваться все более совершенные формы человеческого общежития.

Товарищи, мы еще будем участниками мировых конгрессов социалистической литературы, которые уже не уместятся в этом зале. В том большом доме, где мы встретимся еще не однажды, мы будем пожимать руки делегатов Африки, Австралии,
Южной Америки. На повестке дня будут стоять уже не только вопросы, трактующие рождение нового человека, но и вопросы могущественной борьбы со стихиями, все большего расширения деятельности человека в кооюсе.
Наш век - это утро новой эры. 'но эта наша песенная пора, юность мира. когда народы то.1ько начинают вступать в великое

НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ


НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ

социалистическое рус,10, не повторится бо.'!ь· ше никогда».
Были и другие причины для радости и rордости.
Съезд с необычайной нагляд· ностъю показал, как изменились в резуль· тате революции отношения между литера· турой и читателями, писателями и народом.
Съезд продолжался пятнадцать дней, и ка· ждый день у подъездов Дома союзов соби· рались большие толпы москвичей. Сквозь плотные ряды труд:но было пробраться. Чи· татель-друг, о котором страстно мечтали дореволюционные писатели, следил за рабо· той съезда с интересом и вниманием. Двадцать пять тысяч читателей посетили съезд.
Все это производило неизгладимое впечатление н<> только на иностранных гостей.
Грузинский поэт
Паоло
Яшвили сказал:
«М.ногие ораторы отмечали радость, которую Москва - столица нашего Союза - испытывает в эти дни. Я сам наблюдал эту радость в трамвае, на улице, в кафе, на заводе, на фабрИJ(е - всюду говорят о писателях ...

Товарищи, если говорить о радости народа, то позвольте говорить и о радости писателей. Сегодня, сдавая телеграмму на главном телеграфе, я заметил необычайную улыбку той, которая принимала те,1еграмму.
Она мне сказала: «Вы - писатель?» Я немного смутился, но не нашел нужным скрыть свое родное ремесло.
«Удивительно,- сказа.ᓴа она,- за последние дни теле· граммы очень похожи друг на друга. Писатели пишут своим родным, женам, детям все одно и то же,- они пишут о той большой радости, которую они все испытывают на съезде».

А если это так, то со дня сотворения мира не было случая, чтобы стодько писа· те,1ей радовались вместе.

Мы все чувствуем оrро:1ное внимание, ко· торое нам оказывает наша страна».


Мы все чувствуем оrро:1ное внимание, ко· торое нам оказывает наша страна».

От Центрального Комитета В КП (б) и Со· вета
Народных
Комиссаров СССР съезд приветствовал А. А. Жданов. С приветствиями на съезде выступали делегации донецких шахтеров, рабочих крупнейших московских заводов, колхозного крестьянства,
Красной Армии и флота, железнодорожников и метростроевцев, инженеров и учителей, ученых и студентов, бывших политка· торжан, старых большевиков и пионеров.

«Перед литератора:vи Союза социалисти· ческих советов встала вся страна,- встала

245


и предъявила к ним - к их дарованиям, к работе их - высокие требования»,- сказа.1
Горький в заключительном слове.
О том, как воспринимали эти встречи и приветствия делегаты съезда и какая атмосфера царила на съезде, можно судить по выступлению Б. Пастернака. «двенадцать дней я из-за стола президиума вместе с моими товарищами ве.1 со всеми вами безмолвный разговор,- сказал он.- Мы обме· нивались взглядами и слезами растроганности, объяснялись знаками и перекидывались цветами. Двенадцать дней объединяло нас ошеломляющее счастье того факта, что этот высокий поэтический язык са);! собою рож· дается в беседе с нашей современностью, современностью людей, сорвавшихся с яко· рей собственности и свободно реющих, плавающих и носящихся в пространстве биографически мыслимого.
Среди нас есть члены с решающим и совещательным голосом и гости, проходящие по билетам.
Поэтический язык, о которо:v я вам на· помнил, звучал здесь всего сильнее в выступлениях людей с наиболее решающим голосом - гостей без билетов, членов деле· гаций, нас посещавших. Поэтический язык во всех этих случаях достигал такой силы, что раздвигал границы действительности и уносил в ту область возможного, которая в социалистическом мире есть вместе с тем и область должного. Тогда пионеры из детей вообще превращались в ваших собственных, и вы открывали переливы вашего собственного голоса в словах курсанта Ильичева».
Праздничная атмосфера царила на съезде еще и потому, что со времени Октября советскими писателяᔣш была создана новая литература, какой не знало человечество, литература с новым содержанием, новьш героеᔤ!. Это было настолько очевидно, что не требовало перечислений имен и произведений в докладах и содокладах или в спе· циально подготовленных «материалах».


Первый же выступивший в прениях оратор, грузинский прозаик М. Джавахишвили сказал: « ... Мы должны отразить в литерату· ре новый мир, нового человека и создать новый стиль. «Стиль советик» уже существует - это неоспоримый факт, признанный всем буржуазным ᔥшром. В этом отношении мы уже достигли очень крупных успехов».
Эту мысль развивали и другие ораторы.


« .. . Белинский был прав, когда в 1 834 г. писал, что «у нас нет литературы». Но прав

246

и наш съезд, когда утверждает, собственно говоря - просто констатирует, что у нас есть своя, с о в е т с к а я х у д о ж е с т в е нн а я л и т е р а т у р а - разноплеменная, если употреблять выражение Алексея Максимовича, разноязычная, но не разноголосая ... - говорил на съезде И. Луппол.- Советская литература властно заняла свое особое, специфическое место во всей мировой литературе».
« ... Мы стали большой

А. Фадеев.- Если бы мы

силой,- заявил не были такой реальной силой, то тогда бы мы не встретили такого исключительно теплого внимания, такой любви миллионных масс рабочих и колхозников, которой они окружили наш съезд».
«Это десятилетие дало литературе не меньше, чем любое десятилетие в любой стране, но ни над одним десятилетием не реяло молодое знамя коммунизма, какое

веет над нами и над нашей литературой»,

сказал Вс. Иванов.
Ни А. Фадеев, ни Вс. Иванов, ни другие делегаты съезда, разумеется, не утверждали, что у нас появились свои Пушкины' и

Львы Толстые, Шекспиры и Бальзаки. Главное достижение советской литературы они видели в том, что сформировались ее особые черты и принципы, определилось ее идейно-художественное направление - социалистический реализм. Становление и утверждение советской литературы на путях социалистического реализма действительно было ее важнейшим успехом.
Здесь необходимо сделать некоторое отступление.
Известно, что среди литературоведов буржуазных стран распространено мнение, что социалистический реализм будто бы навязан советской литературе «сверху» как некая директива. Сошлемся для примера на объемистую книгу «Советск,ие литературные


теории 1 917-1934 годов. Происхождение социалистического реализма», выпущенную в
1 963 году в США Калифорнийским университетом и принадлежащую перу некоего
Германа Ермолаева.
Как и его учитель
Г. Струве и другие американские ,<кремленологи» и «советологю>, Г. Ермолаев утверждает, что социалистический реализм - это свод политических указаний, а не литературное явление, что он был провозглашен и предписан литературе Коммунистической партией.
Однако ᔻэассуждения
Г. Ермолаева лиА ДЕМЕНТЬЕВ

шены убедительности.
Понятие «социалистический реализм» обобщало реальные особенности нашей художественной литературы, выявившиеся в творчестве Горького и Маяковского, Серафимовича и Фурманова, Вс. Иванова и Фадеева, Тихонова и Багрицкого, А. Толстого и Шолохова. Иначе говоря, еще до своего теоретического определения социалистический реализм на практике был основным методом советской литературы.

Да и само понятие
«социалистический

реализм» не было результатом чьего-либо единоличного открытия и явилось не сразу, а в результате довольно длительных исканий и литературных дискуссий. Известно, как много почти с первых в литературе размышлял об


своих шагов особенностях литературы пролетариата и возможности синтеза реализма и романтизма
Горький.
Известно и то, что многие наши писатели и критики стремились найти определение, которое отразило бы главные особенности советской литературы, ее новаторство.
Большинство сходилось на том, что основное направление советской литературы - реализм, то есть правдивое отражение действительности. При этом, желая определить новое качество реализма в советскую эпоху,
А. Луначарский называл его «социальным»,
А. Толстой - «монументальным», В. Маяковский - «тенденциозным», Ф. Гладков и
Ю. Л ибединский - «пролетарским». Появились термины: «революционный реализм»,
«героический реализм», «романтический , реализм», «диалектический реализм» и т. п.
Все эти определения в той или иной мере нащупывали и обобщали реальные черты советской литературы.
Таким образом, определение
«социалистический реализм» выражало то, к чему уже подошли советская литература и критика к тому времени, когда образование
Союза советских писателей и объединение всех советских п исателей в единую организацию потребовало общей творческой платформы. Рапповский лозунг «за диалектико-материалистический метод в искусстве» подвергся справедливой критике, так как он не учитывал эстетической природы

литературы и не соответствовал запросам советского литературного движения: С весны 1 932 года вопрос о творческой платформе совет,ских писателей, о художественном методе советской литературы стал предметом активного обсуждения на встречах

НА ПЕР-БОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ


НА ПЕР-БОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ

у Горького, в Оргкомитете Союза писателей, на совещаниях с писателями в Центр альном Комитете партии. В результате и возникло определение:
«социалистический реашзм». Творчество Горького, достижения и опыт всей советской литературы да.ᓽи убедительный материал для решения вопроса. Опорой служила материалистическая эстетика Маркса,
Энгельса, Ленина.
Как известно, Маркс и Энгельс отстаивали в литературе реализм, говорили о том, что литература будущего достигнет соединения «осознанного исторического смысла ... с шекспировской живостью и действенностью», а
Ленин, высоко ценивший правду в искусстве, утверждал, что свободная литература, которую создаст пролетариат после своей победы, будет проникнута идеей социализма и станет служить массам трудящихся. И именно потому, что определение «социалистический реализм» обобщало реальные, выявившиеся на практике черты советской литературы и было достигнуто в процессе коллективных теоретических исканий, оно получило одобрение со стороны писателей и завоевало широкое признание.

В принятом Первым съездом
«Уставе
Союза советских писателей» говорилось:
«За годы пролетарской диктатуры советская художественная литература и советская литературная критика, идя с рабочим классом, руководимые коммунистической партией, выработали свои, новые творческие принципы. Эти творческие принципы, сложившиеся в результате, с одной стороны, критического овладения литературным наследством прошлого и, с другой стороны,

на основе изучения опыта победоносного строительства социализма и роста социалистической культуры, нашли главное свое выражение в принципах с о ц и а л и с т ич е с к о г о р е а л и з м а».
Нужно сказать, что единство советских


писателей на общей основе социалистического реализма было достигнуто не сразу и не легко.
В двадцатые годы среди советских писателей были люди, сомневающиеся и колеблющиеся, предпочитающие быть сторонними наблюдателями, а не участниками революционной борьбы, защищающие аполитизм и беспартийность искусства.
Постепенно под

воздействием успехов социалистического строительства, под влиянием идей и политики партии эти писатели все решительнее

247

переходили на позиции советской в.1асти, все сознательнее и активнее включались в борьбу за построение социа.1изма. Выступления некоторых ораторов на съезде дают об этом весьма яркое пре:rставление.
«Я утверждаю,- говорил
Вс. Иванов, что все без исключения подписавшие и сочувствовавшие декларации
«Серапионовых братьев» - против тен:rенциозности - прошли за истекшие 12 лет такой путь роста сознания, что не найдется больше ни одного, кто со всею искренностью не принял бы произнесенной т. )Кдановым формулировки, что мы - за большевистскую тенденциозность в литературе».
«В моей жизни я много раз ошибался, заявил И. Эренбург.- Вполне возможно, что я ошибаюсь и теперь. Мне трудно себе

представить путь писателя как ровное, гладкое и хорошее шоссе. Одно :rля меня бесспорно: я - рядовой советский писатель. Это - моя радость, это - моя гордость».
«Да, у многих из нас был длительный период перестройки, задержавший нас, сказал В. Луговской.- Но я горжусь тем, что прошел через этот суровый, трудный период. Он дал мне простор чувства и ясность мироощущения. Он творчески привел меня к чувству ответственности и партийности в литературе, привел не только политически, но и поэтически. И здесь уместно будет сказать, что партийность в поэзии, в самой человечной лирике только увеличивает во много раз силы и
ВОЗՖ!ОЖНОСТИ поэта».


Бо,1ьшое впечатление произвела на делегатов съезда речь Ю. Олеши, который с потрясающей искренностью рассказал о том, как его сознанием овладела мучительная тема нищего, никому не нужного, жалкого, одинокого человека, и как он преодолел и страдания и сомнения и стал молод:
« ... вырос во мне ужасный образ нищеты, образ, который меня убивал. А в это время молопела страна... Мир стал моложе. Появились молодые люди.
Я стал зрелым, окрепла мысль, но краски внутри остались те же. Так произошло чудо, о котором я мечтал ... Так ко мне вернулась молодость».
Социалистический реализм и епинство советских писателей g процессе своего утверждения полжны были nреодо.1еть и еще одно препятствие - сушествование s советской литературе обособленных, враждую-

248

щих между собой объединений и группировок. В двадцатые годы все советские писате"1и разделялись на
«пролетарских писателей»,
«попутчиков»,
«крестьянских писателей». Но очень скоро это разделение утратило всякий смысл. Сами понятия эти лишились содержания и устарели. «Попутчик» Маяковский с полным основанием протестовал: «Я считаю себя пролетарским


поэтом, а пролетарских поэтов ВАПП - себе попутчиками». Тем более изжили себя различные замкнутые, узкие литературные группировки. Их отношения между собой выродились в групповщину, в беспринципную грызню и склоку.
Горький писал
А. Халатову 30 сентября 1930 года: «Кружковщину, дробление на группы, взаимную грызню, колебания и шатания я считаю бедствие:-.1 на фронте литературы...
Мне кажется, что ЦК должен бы принять меры к прекращению излишнего и вредного шума... Нужно созвать «врагов» под одну крышу и убедить их в необходимости строгого единства». Неоднократно выступала с резкой критикой групповой замкнутости и разъединенности в литературе партийная печать.
Особенно большой вред литературе наносила деятельность Р АПП. В свое время партия помогала созданию и укреплению пролетарских организаций в литературе, и они играли положительную роль в борьбе с чуждыми идеями и теориями. Но в литературно-политической линии
Р АПП все сильнее обозначались серьезнейшие ошибки и недочеты. Руководители РАПП подменили идейное руководство литературой администрированием, сектантством, сведением групповых счетов, расправами над литераторами.
Печально известные
«лозунги
РАПП» носили, как правило, вульгарносоциологический и схоластический характер.
Двадцать третьего апреля 1932 года ЦК
В КП ( б) вынес постановление
«0 перестройке литературно-художественных организаций» - о ликвидации Р АПП и создании единого союза «всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве». Постановление имело поистине историческое значение и было с удовлетворением встречено писателями.
Когда собрался Первый съезд писателей, и групповщина и рапповщина были уже позади.
«Литературное движение переА. ДЕМЕНТЬЕВ


стало зависеть от групповых перебранок, оно освобождено от случайных вымыслов полуграмотных людей в вопросах теории, выдававших свое невежество в м арксизме и в литературе за последнее слово науки», заявил на съезде П. Юдин в докладе об
У ставе Союза советских писателей.
Объединение всех писателей, стоящих на позициях советской власти, было большой победой. Победа эта являлась тем более значительной, что речь шла не только о руссᔦшх пи·сате,1ях, но и о писателях всех советских социалистических республик. Советская литература выступила на съезде как всесоюзная - единая в своем социа.ᔧистическом содержании и многообразная по

своей национальной форме.
На съезде, кроме русских писателей, присутствовали деятели литератур пятидесяти братских национальностей СССР. Они составляли почти две трети всего состава съезда. На съезде были заслушаны доклады об украинской, белорусской, грузинской,


армянской, азербайджанской, узбекской, таджикской, туркменской, татарской литературах. Егише Чаренц сказал на съезде:
«Самое знаменательное явление, раскрывшееся перед нами на настоящем съезде, это, на мой взгляд, доклады о национальных литературах, открывших перед нами многообразный, доселе неведомый для нас мир. Это один из самых крупных положительных результатов нашего съезда, все значение которого сейчас еще не может быть оценено в должной мере». То же самое можно было сказать и о многих выступлениях писателей братских республик.
Как литература дружбы и братства н ародов, литература революционная, литература социалистического реализма, советская литература завоевала мировое признание и приобрела мировое значение. Об этом свидетельствовали выступления иностранных гостей съезда. Их было на съезде бо-· лее сорока человек, и среди них Арагон,
Мальро, Жан-Ришар Блок, Альберти, Бредель, Незвал, Толлер, Джерманетrо, Якуб
Кадри, Костас Варналис, Мартин Андерсен
Нексе, Гофмейстер, Новомеский и другие.
«Вековые литературные традиции научили нас искусству ловко и с легкостью делать различные трудные вещи: роман, пьесу, рассказ ... - сказал Жан-Ришар Блок.
Вы, советские писатели, обладаете секретом, который один был бы равноценен

НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕИ

всем таким : секретом жизни ... Почти все ваши книги переведены у нас и читаются с увлечением. Ваши имена так же знакомы, как имена лучших из нас. Мы восхищаемся


и любим вас».
О сильном влиянии советской литературы говорили и писатели
Азии.
Я понский п исатель Хиджикато сообщил:
«Почти все значительные советские литературные произведения, I<ак, например, все произведения М. Горького, «Железный поток»,
«Бронепоезд»,
«Бруски»,
«Тихий
Дон»,
«Поднятая целина»,
«Цусима» и т. д., уже переведены на японский язык, очень популярны и пользуются большой любовью у рабочих и крестьянских масс».
Как новый шаг в развитии искусства человечества была осмыслена литература социалистического реализма
Луи
Арагоном.
«Советские писатели,- утверждал он,- заложили фундамент не только своей собственной работы, но работы тех писателей, которые во всем свете борются совместно с пролетариатом ; фундамент настоящей м атериалистической литературы, единственной, которая может служить делу пролетариата и тем самым - всего человечества».

11

Первый съезд советских писателей вовсе не был, однако, лишь ярким праздником или политической демонстрацией.
Атмосфера, царившая на съезде, не мешала обсуждению насущных вопросов художественного творчества. Выступления на съезде, как правило, были проникнуты сознанием исторической ответственности и отличались серьезностью и смелостью мысли.
ОднИм из важных вопросов, которого так

и,ш иначе касались многие делегаты съезда, был вопрос о полном преодолении рапповщины и новых отношениях, которые должны были сложиться в советской литературе после ликвидации
«особых пролетарских организаций» с их теорией и практикой.
«Еще сохранились многие рапповские замашки,- говорила Л. Сейфуллина.- У нас

есть писатели с заподозренной репутацией, и восстановление их писательских прав дается им иногда с бо,1ьш1:1-1 трудом» . Оснований для подобных сетований было более чем достаточно. Даже на съезде некоторые ораторы не могли удержаться от «рапповских замашек». Один из них отнес к разряду «двурушников» Остапа Вишню, другой

249


зачислил в лагерь «врагов» Н. Заболоцкого, третий призывал вскрыть «срывы и болезни» Маяковского, четвертый намекал на необходимость быть бдительными по отношению к таким поэтам. как
М. Рыльский и
Т. Табидзе, так как они сохраняют поэтические приемы из арсенала символической поэтики, что :-.1ешает им здраво и трезво воспринять объект своей поэзии.
В отдельных случаях на съезде звучали даже мотивы пролеткультовщины и комчванства.
В. Бахметьев утверждал, что совсем не беда,
«если мы не будем иметь гениев», что мы находимся на рубеже преодоления самого понятия писательства как профессионализма: «уже теперь мы имеем ряд замечательных произведений, созданных товарищами, еще не остывшими от пламени доменных печей». Ф. Березовский полагал, что «Анна Каренина» никак не может
«помочь современной женщине в разрешении мучащих ее вопросов» и советским женщинам гораздо ближе его, Ф. Березовского, роман «Бабьи тропы».
Однако подобные суждения не имели успеха на съезде, не делали на нем погоды.
Съезд шел в ином, ·Прямо противоположном направлении. Он выступил не только против политических наветов на писателей, но и против командования, администрирования и «вождизма» в литературе, бюрократизации и оказенивания литературного движения. Съезд был проникнут духом гуманизма и стремился к демократизации литера· турных отношений.
Горький в своем докладе и выступлениях призывал истребить все остатки групповых отношений, которые, по его словам, «смешно и противно похожи на борьбу московских бояр за местничество - за места в боярской думе и на пирах царя ближе к нему ... Надо,- говорил Горький,- встать выше мелких личных дрязг, выше самолюбий, выше борьбы за первое место, выше желания командовать другими,- выше всего, что унаследовано нами от пошлости и глупости прошлого».
Одной из наиболее зловредных болезней мещанства Горький считал


Одной из наиболее зловредных болезней мещанства Горький считал
«вождизм» - стремление возвыситься над окружающими, чтобы ими командовать, властвовать над ними. У нас, отмечал он, в качестве наследия мещанства «еще остались кое-какие прыщи, не способные понять существенное различие между «вождизмом» и руководст· вом, хотя различие совершенно ясно: руко-


250

водство, высоко оценивая энергию людей, указывает пути к достижению наилучших практичеᔨких результатов при наименьшей затрате СJ<л, а
«вождизю> - индивидуалистическое стремление мещанина встать выше на голову товарища, что и удается весьма легко при наличии механической ловкости. пустой головы и пустого сердца».
«Партийное руководство литературой должно быть строго очищено от всяких влияний мещанства".- утверждал
Горький,- партийное руководство должно явить всем своим поведением морально авторитетную силу».
Весьма сурово отозвался Горький о литературной критике: « ... Критика наша не талантлива, схоластична и малограмотна." по,1ьзуясь все одними и теми же цитатами из
Маркса,
Энгельса,
Ленина,- критика почти никогда не исходит в оценке тем, характеров и взаимоотношений людей из фактов, которые дает непосредственное наблюдение над бурным ходом жизни". Из всех чужих мыслей, которыми пользуются критики, они, видимо, совершенно забыли ценнейшую мысль Энгельса:
«Наше учение - не догма, а руководство к действию» ... Кри" тик не может научить автора писать просто, ярко, экономно, ибо сам он пишет многословно, тускло и - что еще хуже - или р авнодушно, или же слишком горячо,- последнее в том случае, если он связан с автором личными симпатиями, а также интересами группки людей, заболевших «вождизмом», прилипчивой болезнью мещанства».
Критики касались на съезде и другие писатели. Слишком памятны были рапповские

критические проработки, державшие писателей в страхе и трепете, и слишком важную роль могла сыграть критика в установлении новых, гуманных и здоровых литературных отношений. «Вместо серьезного литературного разбора,- сказал
И. Эренбург,- мы видим красную и черную доски, на которые заносятся авторы, причем воистину сказочна легкость, с которой их с одной доски переносят на другую (аплодисменты). Нельзя, как у нас говорят, поднимать на щит писателя, чтобы тотчас же сбрасывать его вниз.
Это не физкультура (аплодисменты). Нельзя допускать, чтобы литературный разбор


произведения автора тотчас же влиял на его социальное положение. Вопрос о распределении благ не должен находиться в зависимости от литературной критики.
Нельзя наконец расс:11атривать неудачи и срывы

А. ДЕМЕНТЬЕВ

художника как преступления, а удачи - как реабилитацию (аплодисменты)».
Н.
Погодин говорил, что, за редким исключением, критические статьи о драма· тургии «написаны в наставническом тоне, в манере понукания», что критику характеризует
«казенщина, чиновничий стиль».
«Жив и продолжает жить вреднейший метод критики - неприкосновенность,- говор ил Погодин.- Что это такое?
Это значит:
«Осторожно - окрашено». К данному писателю нельзя притрагиваться, потому что
«осторожно - окрашено».
На практике в литературной жизни это выглядит, простите, некрасиво, неопрятно и - что хуже всего - никому не нужно».
Мысль о вреде неприкосновенности была поддержана С. Кирсановым: «Не имеет ни· какого смысла устройство заповедничка, где бы, освященная <<Табу» - «Осторожно, не трогать! .. »,- находилась некоторая часть писателей, этакие священные животные.
Очень вредно ограждать эти заповедники от всей литературы, где охота на диких зверей разрешена во всякое время года».
И «неприкосновенность», и любые другие тенденции антидемократического характера, проникавшие в литературу и вносившие в отношения между писателями мертвый дух казенщины, подверглись на съезде безусловному порицанию.
Горький в своем докладе пошутил: «Не следует думать, что мы скоро будем иметь
1 500 гениальных писателей. Будем мечтать


о 50. А чтобы не об111анываться - наметим
5 гениальных и 45 очень талантливых. Я ду· маю, для начала хватит и этого количества».
М. Кольцов подхватил шутку Горького, заострил ее, и она приобрела оттенок, от· разивший характерные для съезда умонастроения: «Я слышал, что в связи с тем, что Алексей Максимович открыл 5 вакансий для гениальных и 45 для очень талантливых писателей, уже началась дележка (смех, аплодисменты).
Кое-кто осторожно р асспрашивает: а как и где забронировать местечко, если не в пятерке, то хотя бы среди сорока пяти?
Говорят, появился даже чей-то проектец: ввести форму для членов писательского союза ... Писатели будут носить форму, и она будет разделяться •ПО жанрам. Примерно: красный кант - для прозы, синий - для поэзии, а черный-для критиков (смех, аплодисменты) . И значки ввести: для проНА_ ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ


зы - чернильницу, для поэзии - лиру, а для критиков - небольшую дубинку. Идет по улице критик с четырьмя дубинами в петлице, и все писатели на улице становятся во фронт ... »
То, о чем М. Кольцов говорил в стиле ироническом и юмористическом, Б. Пастерна1\ облек в формы лирические и патетические: «Есть нормы поведения, облегчающие художнику его труд. Нужно ими пользоваться,- сказал он.- Вот одна из них:
Если кому-нибудь из нас улыбнется счастье, будем зажиточными (но да минует нас опустошающее человека богатство) . Не отрывайтесь от масс,- говорит в таких случаях партия. Я ничем не завоевал права пользоваться ее выражениями. Не жертвуйте ᔩицом ради положения,- скажу я в совершенно том же, как она, смысле. При огромном тепле, которым окружают нас народ и государство, слишком велика опасность стать литературным сановником.
Подальше от этой ласки во имя ее прямых источников, во имя большой, и де·льной, и плодотворной любви к родине и нынешним величайшиᔪ1 ,1юдям (продолжительные аплоuисменты)».
Без всякого риска можно предположить,
.что, говоря о «нынешних величайших людях», Б. Пастернак имел в виду прежде всего И. В. Сталина. Без подобных концовок или зачинов обходился на съезде мало кто из ораторов. Но все же славословия в адрес Сталина еще не были столь неумеренными, как позднее. Съезд исходил из ленинского понимания законов и норм общественной жизни. Досrаточно напомнить о


выступлении Горького против «Вождизма» и сходных речах других делегатов съезда.
Горький считал проблему
«вождиз:1а» очень важной. Неожиданно попросив слово во время прений, он сказал: «Уважаемые товарищи! Мне кажется, что здесь чрезмерно произносится имя Горького с добавлен ием измерительных эпитетов: великий, высокий, длинный и т_ д. (смех).
Не думаете ли вы, что, слишком подчеркивая и возвышая одну и ту же фигуру, мы тем самым затемняем рост и значение других? Поверьте мне: я не кокетничаю, не рисуюсь. Меня заставляют говорить на эту тему причины серьезные".
Разумеется, я не склонен проповедовать
«уравниловку» в стране, которая дала и дает тысячи героев, но требует сотен тысяч их. Но я опасаюсь, что чрезмерное р асхва-

251


ливание одних способно вызвать у других чувства и настроения, вредные для нашего общего дела, для нормального роста нашей литературы".
Тов. Соболев - автор «Ка;питального ремонта» - сегодня сказал очень веские и верные правде слова: «Партия и правительство дали писателю все, отняв у него только одно - право писать плохо».
Отлично сказано!
К этому следует прибавить, что партия и правительство отнимают у нас и право командовать друг другом, предоставляя право учить друг друга. Учить - значит взаим· но делиться опытом. Только это. Только это, и не больше этого».
Конечно, рассуждая так, Горький вовсе не имел в виду тех явлений, которые в наше время конкретизированы как последствия культа личности Сталина, но, несомненно, он ощущал в литературной жизни
(а может быть, и не только в литературной) на,1ичие таких тенденций, которые возбуждали у него большое беспокойство.
Тенденции эти осуждались и другими делегатами съезда_ Приведем еще только один пример. На съезде выступил О. Ю. Шмидт.
Недавно завершилась эпопея зимовки и спасения челюскинцев, и, естественно, ему было предоставлено слово в самом начале съезда. Рассказывая о челюскинцах («У нас был обыкновенный коллектив, люди в нем обыкновенные, и в этой его обыкновенности и есть их необыкновенность») , Шмидт, между прочим, подверг критике фильм об одной из его экспедищ1й в Арктику: «В этом фильме из'ображено, как в тяжелых условиях работает коллектив. И вот слышен чей-то голос, подозрительно похожий на голос начальника экспедиции, хотя я этого совершенно не говорил. И вот этот начальник все время кричит: «Вперед! Быстрей!
Еще быстрей! Вперед, вперед!» (Смех, аплодисменты). Не такими методами мы руководили (аплодисменты). Наше руководство, наша работа не нуждается в подстегивании, в нажимах, возгласах, не нуждается в противопоставлении вождя остальной массе.
Это совершенно не наши методы. Я не хочу употребить слова, ио это заграничные методы одного из соседних государств (аплодисменты)».


Вполне естественно, что на съезде встал вопрос о гуманизме. «На нашем съезде, констатировал
А.
Сурков,- получило все права гражданства одно слово, к которому


252

м ы еще недавно относились с недоверием или даже враждебностью. С.1ово это - гуманизм. Рожденное в замечательную эпоху, это слово было запакощено и засшонявлено". Мы должны были и мы имели историческое право презирать и ненавидеть людей, произносивших это слово. А вот сейчас принимаем это слово в свой обиход».
Взволнованную речь в защиту гуманизма произнес Ю. Олеша. Он говорил, что «коммунизм есть не только экономическая, но и нравственная система», что «новое, социалистическое отношение к миру есть в чистейшем смысле человеческое отношение», что «мир с его траваю1, зорями, красками прекрасен и что делала его плохим власть денег, власть человека н ад человеком. Этот мир при власти денег был фантастическим и превратным. Теперь, впервые в истории культуры, он стал реа.%ным и справедливым».

Об утилитаристском, а нтигуманном характере эстетики лефовцев и конструктивистов напомнил В. Шкловский: «М.ы недооценили человечности и всечеловечности революции,- теперь мы можем решать вопрос о человечности, о ново:11 гуманизме».
Обратиться к гуманистическим традициям и обязанностя м искусства призывал советских писателей Мартин
Андерсен
Нексе:

«Народы Советского Союза пережили тяжелое время. Не раз они вынуждены бьши подавлять в себе обыденные человеческие qувства, ибо хирург не должен быть сентиментален. Но дело художника взять народное сердце в свои руки и снова согреть его, чтобы человеqеские чувства, как прежде, зазвучали в не:11. .. Вы должны дать массам идеалы не только для борьбы и для труда, но и для ч асов тишины, когда человек остается наедине с сам1н1 собой". Писатель существует не только для того, qтобы участвовать в борьбе и воспевать победу". Художник должен давать приют всем, даже прокаженным, он должен обладать м атеринским сердцем, чтобы выступать в защиту слабых и неудачливых, в защиту всех тех, кто, все равно по каки:11 причинам, не


может поспеть за наᔫш».
Нечего и говорить о важности обращения
Первого съезда к проблемам гуманизма.
Слово «rуманизм» входило в литературный обиход в связи с успехами социализма и уничтожением эксплуататорских классов, с ликвидаuией РАПП и стремлением писателей к де:110кратизации общественных и л·иА. ДЕ.'v1ЕНТЬЕВ

тературных отношеиий.
Но исторНЧеские условия заставляли особо подчеркивать воинствующий характер социалистического гуманизма. Дело в том, что съезд собрался в то время, когда над миром нависла черная тень свастшш и н аша страна вынуждена была собирать силы и крепить оборону против неминуемой фашистской агрессии.
Это накладывало сильный отпечаток на всю работу съезда п исателей и во многом определяло ее на·правление и самый тон 1•
В этой обстановке некоторые выступления на теᔤ1ы гуманизма, прозвучавшие на съезде, требовали, как говорится, известных дополнений и поправок.
«Друг мой
Олеша и все идущие за ни:11."- сказал Вс. Вишневский,- вы пишете о хрустале, о любви, нежности и прочем.
Но при этом всегда должны мы держать в исправности хороший револьвер и хорошо знать тот приписной пункт, куда надлежит явиться в случае необходимости. Это по,1езно и необходимо».
«Некоторым товарищам,- говорил А. Сур

!{ОВ,- гуманизм представляется в образе русоволосой девушки в белом платье, шагающей по солнечной, напоенной ароматом весеннего цветения земле, девушки в венке из сверкающих метафор, девушки с восторженными глазами, устремленными в Будущее с большой буквы.
Я хочу принять этот красивый образ, но не могу. Что-то восстает у меня внутри против него. Что-то заставляет р исовать

себе образ нашего гуманизма другим, может быть более грубым, но в своей грубой плоти более прекрасным ...
Наша молодежь выходит на демонстрации с букетами цветов в руках. Но за плеqом девушки в белом платье, идущей мимо


мавзолея, покоится винтовка. И строгая тень штыка падает через плечо на мосто· вую, указывая линию движения ...
Давайте не будем забывать, что не за горами то время, когда стихи со страниц толстых журналов должны будут переместиться на стра ницы фронтовых газет и дивизионных полевых м ноготиражек.

1 И. Эренбург вспоминал позднее: «Съезд

собрался накануне чрезвычайно трудного десятилетия.
Мы видели звериный оскал

фашизма.
Как бы ни были велини наши

художественные раздоры, порой связанная

с ними неприязнь, мы показали тем, нто

хотел это понять, что боевая выручка для

нас - не абстрактное понятие.
Это дал

съезд, и большего, я думаю, он дать не мог»,

НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ

Будем держать лирический порох сухим!
( П родо/lжuтельные аплодисменты.)»
На съезде доминировало горьковское понимание гуманизма. Открывая съезд, Горький сказал. «Мы выступаем как судьи мира, обреченного на гибель, и как люди, утверждающие подлинный гуманизм, гуманизм революционного пролетариата, гуманизм силы, призванной историей освободить весь мир трудящихся от зависти, подкупа, от всех уродств, которые на протяжении веков искажали людей труда».

1 1 1


1 1 1

В центре вню.1ания Первого съезда писателей, как ) же говорилось, были вопросы социалистического реализма.
В Уставе Союза советских писателей, единодушно принято:1 съездом, было сказано:
«Социалистический реализ:11, являясь основным методо:-.1 советской художественной литературы и литерату1рной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии».
Горький в своем докладе так определил цели и задачи социалистического реализма:
«Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого - непреᓥрывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека, ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну
{;еМЬЮ».
Не 011раничиваясь обобщенными определениями социалистического реализма, делегаты съезда провели самое активное обсуждение его основных принципов. Смысл обсуждения заключался в том, чтобы, отправляясь от общих формулировок метода советской литературы, более широко осмыслить и более конкретно представить себе его содержание и ха·рактер. При этом съезд стремился предостеречь литературу и критику от различных опасностей, которые могут возникнуть на пути развития социалистического реализма.
Многие писатели выступили против схоластического понимания социалистического реализма и превращения его в .\1ертвую догму. «Еще недавно нас мучили диалекти-

253


253

ческим материализмом как методом художественного творчества»,- сказал М. ДжавахишвнлJ'
Соц.1алистический реализм, по его мненню. ясная. живая фор,1ула. «Но. добавил писа1 ель,- схоласт оказался живучим, он опять мудрит. извивается. сᓡ1ущает неопытные умы. Он отлично знает, что литературная категория не укладывается в химические формулы, но все же упорно требует ее, формулу социалистического реализма. как вещь, которую можно было бы подержать в руках, обнюхать, ию1ерн rь, оценить».
В том же духе говорил Н. Погодин: «,V!.ы к самой формуле
«социалистический реализм» пытаемся привязать, прицепить, какнибудь привесить цепочку формул. Судя по тому, что приходится читать, люди занимаются rолько тем, что формулируют социалис1 ический реализм. Возникает какойто книжный, доrNiаrический стиль».


Делеr-аты съезда справедливо протестовали против ограничительного сведения социалистического реализма к неким единообразным художественным формам, к некоторым сюжетныᓢr и стилевым приемам.
В принятом съездом Уставе Союза советских писателей говорилось: «Социалистический реализм обеспечивает художественному творчеству исключительную возможность проявления творческой инициативы, выбора разнообразных форм, стилей и жанров».
Решительно отвергали писатели и другие попытки навязать социалистическому реализму те или иные догматические «норм ативы». Так, А. Фадеев возражал тем критикам, которые доказывали, что социалистический реализм основан исключительно на утверждающем героическом пафосе, и пытались при этом ссылаться на Горького.
«Алексᓣй
Макси:vrович,- гово,рил
Фадеев,- отмrтил старый реализм как реализᓤ1 критический, а наш, социалистический. реализм - как реалJJзм, утверждающий новую, социалистическую действительность.
Э го правильно. Но статья Добина в No 4 аль
:.:rанаха
«Год XVI !», которая определяет наш социалис1 ический реализм как реализм героический, как реализм, изображающий героев, это - уже схематизация, потому что социалистический реализм, утверждая новую, социали·стическую действительность, новых героев, в то же время является наиболее критическим из всех реализмов." Не следует догматизпровать правильное положение Алексея Максимовича, ибо если све-

254

сти это положение к догме, то люди начнут писать зещи сусальные».

Фадеен был поддержан
П.
Юдиным:
«Нельзя противопоставлять социалистический реализм как метод и как мировоззрение, утвержпающие действительность, его критическому существу».


Вопрос, который поднял
Фадеев, был чрезвычайно важным. Об опасности для советской литературы сусальности, облегченного или приукрашенного изображения жизни предупреждали многие делегаты съезда. «Восторгаться у нас есть чему,- говорил Л . К:асси.%.- Но часто из-за неверной редакционной указᓦи получается неприятная слащавость, то, что мы называем сахарином... Мы любим приукрашать действительность.
В то время как действительность на са·мом деле глубоко, волнующе ин1 ересна, очень сложна и прекрасна, мы навешиваем на нее виньетки, мы играем как бы в «хороший дом».

У нас писатель поставлен в прекрасные условия, сказал И. Эренбург, но «легкость пути действует на некоторых писателей расслабляюще. Мучительный процесс творчества они подменивают умелым лави·рованием. Они тщательно обходят темы, которые им кажуТ'ся трудными. «да что вы, разве об этом можно сейчас написать! .. »
Другие - попроще - ухи11ряются, оставаясь якобы в русле главных тем, до неузнаваемости их оскоплять. Они отмахиваются от правдивого изображения всех трудностей нашей борьбы, всей запутанности психологии людей, у которых новые чувства часто п ереплетаются с ветхими страстями и страстишкамv.».

С возражениями против упрощеннодогматического толкования утверждающего характера соuиалисгического реализма связаны и суждения некоторых делегатов съезда по поводу оптимизма нашей литературы.
«Кому пр;щет в голову сомневаться в том, что наша литература оптимистична?
Никому.
Наш основной тонус - это радость»,- утверждала В. Инбер. Но должна ли радость выражаться так, как она выражается, например, в поэзии Жа1рова? «Для
Жарова,- по словам
Инбер,- характерны следуюшие заголовки его стихов: «Наш праздник», «Радость жизни», «Первомай»,
«Новый май», «К весне», «Юность»,
«Чудесный '>1ИГ», «Наши песни» и т. д. Но эта радость обычно дальше заголовков не идет.

А. ДЕМЕНТЬЕВ


А. ДЕМЕНТЬЕВ

Это только на витрине, а на полках совсем другое (смех)».
Поэт Я. Городской призывал обрушиться на
«воспеванчество», на поэзию «рифмованно-казенной молодости и бодрости», на
«зарифмованные передовицы и инструкции». у МНОГИХ МОЛОДЫХ поэтов, огорчался он, «один словарь. Он не велик: республика, ровесники, ветер, побратимы, молодость, песня, утро, осты, весты ... В.се это устанавливают по сво:1м местам - и получается стихотво:рение».
«Часто драматург полагает,- говорил
Ю. Юзовский,- что если у героя умер ребенок, то он должен бодро по это·му поводу улыбаться, а когда девушка не любит какого-нибудь юношу, то этот юноша должен смеяться как идиот, потому что он бодряк (смех). Товарищи, нужно прекратить этот идиотский, позорный, неприличный смех, недостойный искусства в пьесе ( аплодисменты)... Я помню пьесу, где показана северная фактория. На эту факто,рию нападают враги. Паника. Все хватаются за оружие. Но руководитель-коммунист ходит и все время улыбается. Я сидел и думал: почему этот дурак улыбается? Потом я понял: он ведь з11ает, что пьеса окончится благополучно ... »
Наконеп в связи с вопросом об утверждающем и критическом пафосе социалистического реализма возник на съезде разговор о месте сатиры в тпературе социалистического реализма. Яркую р ечь в защиту сатиры .произнес М. Кольцов.
« ... К одному почтенному москов·скому редакто·ру,- рассказывал он,- принесли сати
·рический ,рассказ. Он просмотрел и сказал:
«Это нам не подходит. Пролетариату смеяться еше рано; пускай смеются наши классовые враги». (смех, аплодисменты) .
Это, товарищи, вам кажется диким.
И мне тоже. Но я вспоминаю, и не только я, а многие здесь вспомнят, как на одном из последних заседаний покойной Р АПП, чуть ли не за м есяц до ее ликвидации, мне пришлось при весьма неодобрительных возгласах доказывать право на существование в советской литературе писателей такого рода, как Ильф и Петров, и п ерсонально


их.
Теперь как будто ничего не слышно о редакто1рах, которые утверждали бы, что пролетариату смеЯJься рано. Но мне хотелось бы сказать, товарищи, о наличии других мнений, кот::рые неискушенным человеНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ


ком могу1 быть поняты в том смысле, что пролетариату смеяться вроде как бы уже поздно ... »
Речь
М.
Кольцова вызвала отклики.
«0 роли сатир:.1 прекрасно сказал Кольцов, и мне к его словам нечего добавить. заявил Н. Никитин.- Но показательно, что эти слова исходят от Кольцова - писателя-журналиста. А драматург n;редпочитает ходить по другим темам, не замечая тех явлений. против которых он призван бороться как хуцожник, как гражданин, наконец - как коммунист.
Давайте скажем п'рямо: советская обллчительная комедия - дело тяжелое, трудное и ответственное. И здесь возможны различные опасения, но тем необходимее заняться нам этим ответственным и политическим делом ...
Почему же в нашей комедии все так безоблачно, все так чудесно, кисельные берега 11 молочные реки, и в молоке, очевидно только для контраста, плавает какая-нибудь черная запутавшаяся муха, да и та в конце концов «перес11раивается».
Как видно, и «ограничительные», и упрощенные и·столкования социалистического реализма встретили на съезде справедливые возражения. Высrупали делегаты съезда и против сведения принципов социалистического реализма и па,ртийности литературы к ведомственным запретам и заказам.
«Там и сям еще раздаются голоса о запрещенных rемах,- сказал М. Джавахишвили.- А по-моему, в плане социалистического реализма можно писать обо всем: о любви, о семье, стройке, прошлом, настоящем и будущем, но писать прежде всего убедительно, т. е. правдиво, искренно и с полным з11анием материала».
Среди воnросов социалистического реа  лизма, поднимавшихся на съезде, особое место занял вопрос о положительном герое советской литературы.
Галерея образов, созданных советскими писателями - от Чапаева до Давыдова,- была у всех перед глазами и говорила сама за себя, но известны были и сопутствующие успехам трудности и неудачи.
« ... Перед нами возникает один из основных творческих вопросов нашей литературы - вопрос с положительном герое,- говорил украинский писатель И. Кириленко.


Ведь это же факт, что большинство героев наших произведений выходят подстриженныᔉ1·И, приглаженными, затянутыми в тес-


ный мундир ходячих формул. Часто эти герои говорят канцелярским языком. Развлекаются они не иначе, как в день 1 Мая или в годовщину Окrя·брьской революuии.
Надо ли говорить. что эrи герои-формулы не похожᔬ: н а настояших, живых героев наших ;щей, на сотни тысяч славных сынов нашей родины».
Почти всю свою речь посвятил пробле:11е положит;;льного героя азербайджанский драматург Д. Джаба·рлы.
«Некоторые товарищи наивно считают, что от этой проблемы можно отделаться методами :v1едицины и прописыванием определенныл ;еuептов. Даже у нас на съезде позавчерz один това:рищ читал один из этих рецептов: «Герой нашего времени ясен: он смел, кулыуiJен, честен и r. п. Что же здесь трудного и почему това·рищи писатели не пишут о таксм герое?» Так приблизительно говорил он
А м11е кажется, что вопрос здесь гораздо шире и глубже, чем эти товарищи думают ... Можно написать человека, героя, честного, сильного, решительного, но з:ритель :vюжет его не любить ...
По реuепту героя создавать нельзя.
Сколько бь: писатель ни приписал своему герою хороших качеств, если только он не сумел егс показать как живого человека, со всеми его с rрастями. все равно он не будет пользоваться любовью, и писатель неминуемо услышит от зрителя: «Герой немного ходульный, схе:vатичный, неживой какой-то» ...
Не надо создавать героев неполнокровных, которые неубедительны, которые говорят только лозунгами и цитатами. Надо создавать живых людей, полнокровных, со всеми их кипучими страстя:vю>.
Интᔭресныс> мысли о создании образа положительного героя высказала В. Инбер:
«Несколько слов о положительном герое.
Почему он нам не удается? Мне пришла в голову следующая мысль. Я вообще не знаю в мировой литературе положительного героя, задуманного как такового. Наоборот, мы знает много противоположных примеров. У Диккенса Пиквик был задуман как отрицательный герой. Он смешон, глуп и туп в первых главах, и он хорошеет с каждым абзацем.
Дон-Кихот был задуман как пародия, как отрицательный тип. И тоже превратился в положительного в процессе писания романа.


Дон-Кихот был задуман как пародия, как отрицательный тип. И тоже превратился в положительного в процессе писания романа.
Мне кажется. что это происходит пото:11у,


что писатели прошлого не боялись недо-

256

статков своих героев. Они их снабжали всем и человеческюш качествами. Они их любили и возвышали силой своей любви до положительного образа. Мы же, снабжая положительного героя заранее заготовленны:vш добродетелями, получаем «Роботов».

Больше всего мы должны бояться абстрактности и схематичности. Это две наши самые страшные болезни».

При обсуждении цроблем социалистического реализма неизбежно встал перЕ'д съездом и вопрос об отношении советской литературы· к зарубежной литературе, к литературе и искусству
Запада. Самое существенное; что здесь следует отметить, это выступления ,ряда делегатов съезда против пренебрежительного отношения к зарубежной лите;р,атуре, ч1;3анства и зазнайства, зю1- кнутости и невᓧжества,

М. Кольцов придал вопросу об отношении к зарубежной литературе и искусству практический: характер-прежде чем судить о них, надо их знать.

«Я полагаю, что наш съезд должен стать поворотным пунктом отношения советской критики, советских писателей, советского читателя 11 издателей к международной ш1- тературе. И понимаю это, во-первых, чисто практически.


НеJ1ьзя, товарищи, судить и рядить о западной :лин:ратуре, не имея ее попросту на руках. У нас оСJень много на п:ротяжении
15 лет говорят и спорят о Чарли Чаплине.
Одни увлекаются им. Другие - против Чарли Чаплина. Есть такие, которые сначала им увлекались, а теперь против него. Есть такие, которые были против Чаплина, а сейчас увлекаются им. И ко всему этому одна ма,ленькая де rаль: за все 15 лет ни одной картины с участием Чарли Чаплнна в СССР не деᓨ1онстрировалось».
О том же самом гово,рил и С. Третьяков:
«Слово о Джойсе. Спор о Нбl горячий.
Одни защищают, другие хают. Вишневский говорит - замечательно. Радек возражаетгниль.
Спорить - спорят, а кто эту книгу чита.1?
Ведь она нt переведена, не напечатана.
Диагноз ставится втемную. Так
В•рачи, говорят, осматривали больных султанш через nосредников, не И·Мея права ни пощупать пульс,
!tИ взглянуть на больную во избежание соблазна».
Вывод можно сформулировать словами

Л. Кассиля: «Нам надо в литературе, не

А. ДЕМ.ЕНТЬЕВ

забывая о том, что у нас другой план, другой идейный знак, другая направленность, серызно учиться у зарубежья и гораздо внимательнее относиться к западной литературе».

IV

Глубокое обсуждение на съезде вопросов литературы было, конечно, несовместимо с каким-либо самодовольством или са·мохвальством и са,мо собою исключало их.
Делегаты съезда гордились успехами молодой советской литературы и подверга.ᓩи серьезной критике ее недостатки. «Главные достижения наши не позади, а впереди».
«Наши лучшие произведения еще не написаны». «Не нужно нам от съезда одного подсчета наших успехов»,- вторя друг другу, говорили на съезде К. Тренев, Л. Славив, В. Шкловский. Это бы.ᓪ голос всего

съезда. Повышен,ие художественного уровня литературы, художественного мастерства

съезд определил в качестве важнейшей задачи советских писателей.
Горький в своем докладе и заключительном слове говорил о недостатках советской лыературы весьма сурово. В общем, по его мнению, советские писатели все еше


плохо видят и изображают действитедьность и наша проза и поэзия, при всех успехах, содержат в себе «весь,ма изрядное количество пустоцвета, мякины и солоᓫIЫ».

Призыв Горького к самокритике был горячо поддержан. Федин и Бабель говорили об интеллектуальности литературы («мы слишком хорошо знаем такие эпопеи, смысл которых короче воробьиного носа»; «без высоких мыслей, без философии нет литературы. Довольно теней на стекле!») , М. Ша· гинян - о композиции романов («наша «бо: лезнь продолжений» вовсе не вызвана необ· ходимостью - она доказывает лишь неу:11е· ние кончать, неумение строить целую форму») ,
А. Толстой и
В. Лидин о языке
(«борьба за качество - это борьба протнв серой, штампованной литературы." здесь те· матика не спасет» ) , Н. Тихонов о молодых поэтах, которые «страшно быстро начинают любить аплодисменты и сами начинают напрашиваться на них, не замечая, что их стих становится все слабее и что они уже принадлежат эстраде больше, чем поэзии».
Каждый делегат съезда в той или иной мере касался вопроса о художественном качестве литературы и не было ни одной стороны профессионального ыастерсrва, коНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ


торой vни не затронули бы в своих выступлениях.
Дружно критнl(овалось на съезде отношение к художественно:v1у творчеству как к словесной и11ре или литературным упражнениям. где, по словам Н. Тихонова, «обыгрывается слово ради слова, метафора влечет метафору» и где немалую роль играет
«разгоряченное са:v1олюбие автора». Вызывала протест и подмена подлинного поэтического чувства и естественной простоты поэтического языка искусственными образами. «УсложнЕ>нный эпитет, накладывание образа на образ,- говорил А. Толстой,- очень широко расп:рос1'раненное явление в советской литературе.
«Перед ним змеилась пыльная дорога серым ковро:v1». Или: «Ива свесила плакучие ветви вопросительным и знаками» ... Этакоኇ стремление писать «поэтично», не доверяя простым, так сказать
«Подлым», предметам в их собственной поэтичности ... Начи:-1ающий писатель и в самом деле начинает дуኈ1ать, чቭо спроста н ичего нельзя говорить... И получается:
«город вздыбилсю1,
«железные ночи ло:.ались»,
«завод протянул руку рывком виадука».
Конечно. делегаты съезда указывали и на те очев11дные положительные изменения художест венного порядка, которые произошли в советской литературе в процессе ее развития.
Л. Леонов так характеризова.኉ художесrвЕнные искания двадцатых годов:
«Нас привлекала тогда необычность ኊ1атер11ала, юношеское наше воображение поражали и пленяли иногда грозные, иногда бесформенные, но всегда величественные нагромождения извергнутой лавы и могучее к.1ублf.'ние сил, запертых в глубине жизни. Эта необычность материала зачастую прикрывала нашу литературную беспомошность. Мы все проход11ли тогда еще только через орнаментальную прозу, вычурную словесную вязь, как ребята, ра.:tуясь дару по· вторять громоuые слова вз,рослых».


О некоторых уходящих в прошлое особенностях литературы двадцатых годов остро говори,1 И. Jlежнев. В частности, он отметил свойственное иным молодым писателям того вре:.1ен11 (считавшим себя новаторами) увлечение формалистскими теориями «.:tелания вещи». «Отсюда также небывалый расцвет анекдотизма в тогдашней литературе,- сказал
Лежнев.- Ч ем диковинней и неожиданней сюжетные ходы, те'.1 считалось лучше ... Находились даже охотники канонизировать разорванность и ма-


нерность пильняковского письма как стиль, под,1инно соответствующий революционной эпохе».
Но каዃ< ие бы сдвиги ни ,происходили в советской литературе, как бы значительны ни были ее дост:1жения, все равно оснований для самодовольс rва не было. И прямо-таки вреден был встречавшийся в печати и докладах «пафос количества», то есть пространные перечисления написанных книг без требовательного учета их качества, так сказать,
«валовой» подход к литературной
«продукции».
«Ценность искусства измеряется не ко.ኋи -1еством, а качеством»,,- заявил Горький. «Художественное творчество не похоже на стройку металлургического
КО)1бинатэ,- сказал
Эренбург.- Мы слышим uифры· у нас столько-то писателей, 11 эти столько-то писателей написали столькото книг. Так \южно говсрить о тоннах чугуна, а не о романах. Д.1я статистики «Война и м ир» - всего-навсего одна единица
(смех, аплодцс,ненты)».
Очень сильное впечатление на делегатов съезда произвело сообщение директора Госиздата Н. Накорякова о том, что из большого количества книг, изданных за 1929-
1 931 годы, лишь двадцать пять процентов достойг:ы переиздания.
«Вы понኍн1аете, сказал он,- сколь«о же мы издавзлп лишнего, сколько лишних затрат сделали мы не только материальных, но и духовных затрат нашего народа, наших творцов социализма, которые читали серую, плохую, ха.1- турную книгу». Горький в заключительно:-1 слове дважды обращал внимание делегатов съезда на сообщение Накорякова «о бесплодной, убыточной трате народных средств на производство книжного бра·ка. За этот брак,- добавил он,- мы должны отвечать коллективно».
Энергично критикуя недостатки советс1\0Й литературы, делегаты съезда были не· столь единодушны в решении вопроса о то:v1, каким образом повысить ее уровень и качество, ИЛ!', иначе говоря, как надо писать.
Здесь было ясно только одно (и об этом говорили


Здесь было ясно только одно (и об этом говорили
Н. Асеев и С. Кирсанов) , что нельзя «оrмахнуrься от проблемы разбора формальных моментов» и кричать: «держи формалистов!», l(ак только кто-нибудь заговорит «о 11роблеме формы, о .11етафорах, о рифме или эпитете». Это было ясно всем.
Дальше нач,ኌна чись разногласия.
И. Эренбург. поста вив вопрос. «Как же нам надо писать?» - утверждал, что фор-


258

мы классического романа и всей сюжетной прозы устарели, оправдывал
«необщедоступное» искусство, говорил о том, что массы не доросли до восприятия сложной поэзии Пастернака и Маяковского, и резко отр ицательно отзывался о передвижниках.
С ответо'V! Эренбурга на вопрос: «К:ак же нам надо писать?» - не согласились многие делегаты съезда. «Я думаю,-сказал Бруно
Я сенский.- что для нашей литературы, страдающей бессюжетностью и отсутствием четкого ко'V!позиционного костяка, призыв
Эренбурга к пренебрежению сюжетом вреден и опасен».
По поводу защиты Эренбургом сложности и «необшедоступности» искусства очень серьезно возразил ему Егише Чаренц. «Давайте признае\'!СЯ,- говорил он,- что, справедливо негодуя на левых вульгаризаторов, мы, советские, слегка эстетствующие писатели, при всем том сознаем, что наше сегодняшнее «высокое» искусство не адекватно массовой психологии наилучшей части человечества не столь по своей тематике, сколь своими ассоциациями, образа'Vlи и т. д., т. е. творческим методом.
Слова Эренбурга о сложности Б. Пастернака и некультурности \'!асс сегодня должны звучать для гrас как известный анахро· низм.
Я очень люблю Б. Пастернака - некоторыми чертами своего творчества сам я схож с ним, но при всем том чувствую, что наша

«СЛОЖНОСТЬ» - отчасти
«интеллигентская»


«СЛОЖНОСТЬ» - отчасти
«интеллигентская»

СЛОЖНОС1Ь. которую мы
ДОЛЖНЫ преодолеть; что завтрашний культурно выросший п1ролетариат вряд ли будет видеть и чувствовать мир сквозь призму наших «сложных» ассоциаuий, т. е. через самый основной аппарат нашего сегодняшнего сложного искусства (аплодисменты)».
Вопросы художественного качества были поставлены и в докладе Н. Бухарина «0 поэзии, поэтике и задачах поэтического творчестза в СССР». Однако у многих делегатов съезда этот доклад встретил принципиальные возражения. Дело в том, что в нем была дана несправедливая оценка творчеству ряда поэтов. Особенно критиковали
Бухарина за го, что он объявил устаревшей поэзию Д. Бедного, свел к элементарной агитке послеоктябрьское творчество Маяковского 11 выдвинул на передний план соА. ДЕМЕНТЬЕВ

ветской литературы, как образец, Пастернака и Сельвинского, приглушив свойственные их творчеству противоречия.
Съезд встречал аплодисментами горячие слова в защиту Маяковского и выступления, утверждавшие значение политической лирики.
« ... Особенность нашей поэзии. говорил
С.
Кирсанов,- именно в том, что многое, почти все, что совершается у нас на глазах, и все, что сове,ршается революционными рабочими за рубежом. есть изумительнейший материал для самой замечательной л и ч н о й и в то же время политической лирики. Разве не подлинно лирические строки Маяковского в его поэме «Ленин», разве не подлинная лирика в
«Гренаде» Светлова?»
Так и в спорах о мастерстве, о недоста rках нашей литературы, о том, как писать, съезд пr1сателей утверждал социалистический реализм и наро:шость литературы.

*
*
*

Первого сен 1 ября 1934 года Первый съезд советских I:У>Lателей закончил свою работу.
По словам Горького, до съезда и в начале его некоторые литераторы говорили: «Зачем он? Поговорим, разойдемся, и все останется таким. как было». На съезде таких людей справедливо назвали равнодушными. Закрывая съезд, Горький подчеркнул, что работз съезда оказалась «значительной и разнообразной» и иvела
«глубокий


СМЫСЛ».
«Наш съезд,- сказал Горький,- работал на высоких нотах искреннего увлечения искусствсм нашим и под лозунгом: возвысить качество работы! .. Нам нельзя ни на минуту забывать, что о нас думает, слушая нас, весь ми'р трудозого народа, что мы работаем пред читателем и з-рителем, какого еще не было за всю историю человечества».
Согласно п·ринятому на съезде
Уставу
Союза советских писателей следующий съезд писателей должен был состояться через три года. В ! 937 году съезд писателей не состоялся. Советские писатели собрались на свой Второй съезд только через дв; дцать лет - в 1 954 году. Но Первый съезд писателей, разумеется, не прошел бесследно. Мимо идей Первого съезда не пройдет, несомненно, и предстоящий Четвертый съезд писателей Советского Союза.

щr·

JK JH[ W1 )][{ JH[ (Q) JE «J) JБ (0) ЗN JP> JE JН[ И JE

СОДЕРЖАНИЕ

*

ЛИТЕРАТУРАИИСКУССТВО

А. Турков.
В поисках
«юбиляра˟.- Л.
Левицкий.
Треть века работы.

В. Кардин. Надо ш1 просить извинения? - И. Левидова. Карсон Маюrаллерс

и ее последняя книга.

П ОЛИТИКАИНАУКА

А. Монrайт. История и прогресс.- Ф.
Новиков. Строит
Куба.- Ю.
Супин.

Издан впервые.

Литература и искусство

ВПОИСКАХ «ЮБ ИЛЯ РА»

И р а к п и й
А б а ш и д з е.
По следам Руставели.
Перевод с грузи нского д,1енсандра


ВПОИСКАХ «ЮБ ИЛЯ РА»

И р а к п и й
А б а ш и д з е.
По следам Руставели.
Перевод с грузи нского д,1енсандра

Межирова. «Литература да хеловнеба». Тбилиси. 1 966. 72 стр. н е к лицу тебе, мастер, забвенье!» -
« восклицал поэт Симон Чиковани, об· ращаясь к строителю удивительного гру· зинского города Вардзия.
Как понятна эта тяга разглядеть и увековечить лица безвестных мастеров, чьи творения и поныне украшают нашу землю'
Глядя на прекрасные пропорции деревянных церквей и каменных зданий, на краски древних икон и фресок, временами испытыв аешь такое ощущение, как будто ты вотвот различишь черты автора. отразившиеся в его создании, как n зеркале. И все же они остаются неузнаваемыми, загадочными.
Такова судьба и некоторых знаменитых писателей, чьи имена знает каждый м алом альски грамотный человек, но чья жизнь едnа известна даже знатокам.
В историчес1ой далл. казалось, бе :слсдно затерялись сведеliия о конце жпзни автора
«Витязя в тигровой шкуре». Как и герой его поэмы могучий Тариэл, он покинул Грузию, но - в отличие от счастливого исхода книги - сгинул где-то на чужбине, вдали от

родины и своей любимой.
Попеки ero с;1едо-, долгое '>ремя былi!

17*


родины и своей любимой.
Попеки ero с;1едо-, долгое '>ремя былi!

17*

безуспешны. История как будто хотела снова в чем-то повторить сюжет «В.኎тязя в тигровой шкуре» и ждала некоего Автандила, который бы пустился на поиски rаинствснного богатыря слова.
Впрочем, внешне все выгляделСJ куда прозаичнее, чем в стихах Руставели: поэт Ирак
.пий Абашидзе не седлал норовпстых скакунов, а мирно занимал самолетное кресло, отправляясь то в Индию, то в Палестину, не вступал в кровопролитные биТ9ы с не· другами (разве что в словесно-дипломатичесю1е, когда недружелюбие и равнодушие хотели преградить ему доступ в места, где, по слухам, протекали последние <оды Шота) и даже, воору жившись ТРf!Пками, вместе с двумя грузинскими учеными, на диво монастырским слугам. отмывал черную краску, закрьшавшую фреску с изображением автора «Витязя».
Можно представить себе IJолнсние поэта, когда перед ним открылся облик поседевшего Руставели, чьи уста уже не могли разразиться страстным и бурным «тариэловсюrм» рассказом о своей любвн и странств>нх!

260

С этим молчанием поэт не мог примириться. Ему хотелось услышать живой, задумчивый, страдающий голос Руставели.
И этот голос раздался.
Сначала - робко, когда «В глухой пустыне» Индии, где, быть может, тоже побыва,1
Руставели, Ираклий Абашидзе обращался к свое;v1у предшественнику с вопроса ми, гадая о причинах, по которым поэт покинул родину. Тогда голос Руставели ронял самые скупые ответы:

Ну та:н:, может. ненависть слепая,

в жажде уничтожить все и вся, нралась. ни на шаг не отступая.

за тобой по следу нолеся?

Не она ли в очаге гудела

и, тебя обуглив дочерна, выгнала из отчего предела?

Голос Руставели: - Не она.

Что же обренло на отлученье

от родных нагорий и лугов, явным сделав тайное мученье?

Голос Руставели: - Что? Любовь ...


Что же обренло на отлученье

от родных нагорий и лугов, явным сделав тайное мученье?

Голос Руставели: - Что? Любовь ...

Или это сам Абашндзе отвечал на свои же вопросы?
Во всяком сl!учае то были еще редкие капли - не то роса, которой суждено вскоре высохнуть, не то трудно пробивавшийся наружу из глуби источник.
Уже в открывающем книгу цпк.ᓬе «В знойной Индин» «руставелевская тема» своеобразно преображает стихи о зарубежных впечатлениях, придавэя им внутреннее единство и избавляя от банальности, которой в

после;.ние годы окрасился этот род поэзии под пером иных авторов.
Поэт как бы повторял вероятный путь странствий своего предшественника, представлял себе, что и как видел он тогда, какой издалека представлялась ему родная
Грузия.
Тут было еще больше стремления услышать голос
Руставели, желания доискаться,- так, наверное, постепенно «Вживается в образ» будущей роли актер, пока не обретет полной свободы поведения и естественности интонаций.
В цикле же «Палестина, Палестина! .. »
И.
Абашидзе отваживается воссоздать в стихе драму поэта-скитальца, как бы поведанную им самим, подводящим горестный и гордый итог пережитому и передуманному. Семь монологов вложены поэтом в уста Руставели - о боге _(так, как он его,

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕ! 1!1Е

вероятно, понимал) , о родине, о тучах, сгущающихся над нею, о любви, о грузинской речи («Голос в беjjой келье», « Голос у стен

Крестного ыонастыря», «Голос в Оливковом саду» ) .

И. Абашидзе избегал наивного «Подтягивания» героᓭ к нашему времени, стре:v1ленин снабдить его парадным костюмом не по росту и безупречным мировоззрением не по веку.
Ираклию Абашидзе был интересен и дорог истинный Руставели. Он совсем не для того смывал с его портрета черную краску забвения, чтобы заменить ее краской модер
;шзации и мнимого «Осовременивания».


Ведь можно было «Не согласиться», с голосом Руставели, твердившим, что виной его скитаний любовь, и, снисходительно выслушав его «С высоты нынешнего мировоззрения», отыскать в его поведении мотивы, выглядящие куда более «гражданственно» и
«прогрессивно».

Ираклий Абашидзе предпочел иной путь.
Он оказался береже>J и совесглив даже в самой форме своего повествования о великом поэте. «Голос ... » - то есть то, что послышалось поэту, и так, как ему послышалось.
Ираклий Абашидзе не скрывает определенной субъективности своего истолкования давних мыслей и чувств автора «Витязя».
Есть ли у современного поэта право на такое истолкование?

Не только есть, но в этом - лишнее доказательство жизненности творений и заветов
Руставели.
В стихах Абашидзе Руставели, узнав о смерти царицы Тамар, которую он любил, говорит:

В моих горах отголосили вьюги,

сгорели грозы .

Но всем строем своей книги
Ираклий
Абашидзе опровергает эту горькую эпитафию.
Что из того, что Тамар умерла, а в бога, с которым вел разговор Руставели в своей палестинской келье, мы не верим? Разве Руставели любил и славил в Тамар только ее одну, а в боге - только верховСiого пастыря христиан? Не была ли его вера верой в великое богатстно мира и Е венец его - че,:ювека? Не навязывая герою собственного атеизма, Ираклий
Абашидзе подозревает,

что под видо:v молитв в палестинс;<оi'i келье шел важнейший философский диспут:

КНИЖНОЕ ОБОЗfJЕНИЕ

Ты поклоненья требовал слепого,

:иоленопрен:лоненья одного,

но только м ысли, вопƐ'1ощенной в Слово,

я понлонялся, веря в естество.
... я желал

раскрепощенный разум,

освобожденье мысли

обрести.

... Избави бог, чтоб жизнь меня J<арала

за это вот желание моеl

(«Голос у стен Крестного -1ю1шстыря»)


обрести.

... Избави бог, чтоб жизнь меня J<арала

за это вот желание моеl

(«Голос у стен Крестного -1ю1шстыря»)

Это довольно воинственный символ веры.
Он похож на подписание временного союза с богом, причем последний признается лишь на определенных условиях, словно конституционный монарх, уже не обладающий абсолютной властью.
Был ли таков Руставели в действптельности? Трудно безапелляционно ответить на этот вопрос.
И все же думается, гипотеза И. Абашидзе об истинном,
ИСТ·)рически-объективном пафосе веры Руставели во вся1<.ом случае правомерна. Освобождаясь от религиознокулыовой оболочки, «бог» в восприятии Руставели, каким показал его
И. Абашидзе, приобретает черты морального, гум анисТI1- ческого начала. Если этот «бог» гневгется на человека, то по причинам особого свойства:

... тебе,

учитель мой,

всеблагой и справедливый,

слишком робкими порой

кажутся мои порывы ...
Робость ...

Вот вина моя

перед богом и законом,

и раскаиваюсь я

в прегрешенье

несвершениом.

(«Голос в Крестном монастыре» )

в этих «МОЛИТIЗСННЫХ» обращениях к богу так страстао воспета смелость человеческих чувс1 в и разума, что образ палестинского затворника вступ;ет в круг живейших проблем совремснио኏ти. Хар<J 1перны раз· мышления, которые вызвала книrа И. Абаш идзе у грузинского критика Георгия 1'vlаргпелашвпли:

«Вера твоя не должна застыть, окаነ1енеть, превратип,ся в стоящую вне тебя или над тобой святыню, требующую кдолопоклонства. Она всегда должна быть с тобой, в тебе, об1юпляяс1" как любовь, как чудотворство любви и познания, как органическая жизнь твоего разума и сердца ... И вместе

26!

с тем твое страстное желание видеть свою цель и свой идеал всегда живыми глазами, не подернутыми пеленой равнодушия и не ослепленными вспышками фанатизма, вовсе не равнозначно ереси, отступничеству или колебаниям, наоборот, это свидетельство твоей полной самоотдачи, твоего полного сл;ናяния с ними, твоей действительной веры з них, твоего высокого к ним уважения».


Не отреченье от «Мирских соблазнов» во имя надрывной и вымученной веры звучит в голосе умирающего Руставе.ኑи, а признание в любви ко всему земному - к родине, к женщине, к родному яз1ыку.

Грузинскому языку посвящено много проникновенных строк и в поэзии и в прозе. Достаточно вспомнит ь
«Грузинский язык»
Георгин Лео;ኔидзе или .г-ирические отступления в романе К. Гамсахурдиа «Похищение луны». Не Ираклий Абзшидзе открыл эту тему, но написанное им по достоинству входит в этот славный ряд:

Н а могиле плита,

нак слезами,

тобой залита, ты звучишь по ночам

над младенческим сном нолыбели.

Есть п.ኒенительное соответствие между этим трогательным прощанием и вымышленным, но кажущимся столь вероятным свидетельством очевидца последних минут
Руставели:

... ветвь синюю

оливы

принесли мы:

вот Картли,

Пусть эта ветвь.

вот !\Iесхети,

Артанудж.

нак весть

долины отчей,

целебная ,

падет к тебе на грудь.

(«Неизвестная надпись на <1рузuнско,?@

перга,ненте Палестины»)

Ветвь знакомого ·Ք детства дерева готова упасть J10эту на грудь, как рыдающая о нем женщина ... Звук грузинской речи ласкает его слух. И при этом картина смерти
.111шена умиротворяющей интонации, Е ней по-преж>Jему ощущается бt:спокойный, неустрашимый дvх мыслителя. Даже наивные свидетели кончины Руставели смутно по-

262

нимают это, видя его устремленные куда·

то вдаль пытливые, прищуренные глаза:

С кем спорил он?

С кем затевал беседу?!

Не сомневался.

Веровал.

Аминь.

Робким душам боязно заглянуть ту да, куда смотрит Руставели. Им проще пола· гать, что он просто веровал, не сомнеᔺ;аясь.
Ну что ж, он и впрямь не сомневался - в своем праве быть человеком, веровал в э10!

*

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

В том, что мы, русские читатели, услыша· ли этот страстный голос, эту поэтическую импровизацию
Ираклия
Абашидзе,- боль· шая заслуга Александра Межирова, осуще· ствившего перевод книги.


Благодаря этому мы встрᓮтились накану· не годовщины Руста:зели не с прежними условно-поэтическими его портретами, а с живым человеком, которого как-то даже язык не поворачивается назвать скучным словом «юбиляр».

А. ТУРКОВ.

ТРЕТЬВЕКА РАБОТЫ

Б и б л и о т е к а п о э т а.
Аннотированная библиография
(1 933 - 1 965).
Общий план.

«Советский писатель». М . - Л . 1 965. 308 стр. в отличие от экономики цифры в литературе мало что доказывают. Что там ни говори, а с точки зрения статистики
«Капитанская дочка»
Пушкина и роман
Фаддея
Булгарина
«Иван
Выжигин» - равные единицы учета. Но если цифры не в силах раскрыть природу и характер литературы, они наглядно передают размах издательского дела. За тридцать два года существования «Библиотеки поэта» в двух изданиях Большой серии и в трех изданиях
Малой серии вышло 414 книг общим тира·

жом в 8 1 48 300 экземпляров!
Но не только эти красноречивые цифры, а и многие другие ценнейшие сведения можно почерпнуть в аннотированной библио. графин «Библиотеки поэта».
Она является своеобразной лоцией, помогающей читателям - собирателям поэтических книг ориентироваться в обширном море сборников, вышедших в «Библиотеке поэта». Справочник позволяет воочию увидеть и по достоинству оценить, что сделано исследователями русской поэзии, группирующимися вокруг этого замечательного издания.
«Библиотека поэта» возникла, как изве· стно, по иниц11ативе
А. !V\. Горького. В специальной статье, посвященной задачам начннаюшегося изда н и н . он писал:
«История роста, развития русской поэзии
XIX века, начиная, скажем, от Держаrшна ло
Некрасова, причнны ее снижения и


упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале ХХ века, резкого разноречия поэзии с действительностью до 1 905-6 годов и вся последующая линия развития поэзии - все это мало известно, плохо понято или совсем не известно нашей молодежи и молодым поэтам нашим. «Библиотека поэта» ставит целью своей познакомить молодежь с историей русской поэзии и дать начинаю· щим поэтам материал для технической учебы».
Таким образом, «Библиотека поэта», по мысли Горького, должна была вобрать в себя стихотворное наследие не только великих русских поэтов, ставших вехой в движении нашей отечественной культуры, но и сравнительно малоизвестных авто· ров, каждый из которых внес опредеJ!еНный вклад в развитие русской поэзии и в совершенствование русского стиха.
Это было нелегким делом. Необходимо было собрать как можно полнее стихотворные произведения, рассеянные по архивам, полузабытым журналам и альманахам, тщательно выверить тексты и освободить их от бесчисленных цензурных и иных искажений, проследить разнообразные обстоятельства, вызвавшие их появление на свет, изучить жизненный и творческий путь их авторов.
Порой исследователям

пришлось идти по целине - к их услугам нс было почти ника1шх подсобных и вспо

:1огателᔷ.ных материалов. Для того, чтобы представить себе, какую огро:v1ную работу

пришлось проделать коллективу сотрудни· ков «Библиотеки поэта», достаточно обра·

титься к таким книгам, как
«Поэты-радищевцы»,
«Поэзия декабристов»,
«Поэты

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ


титься к таким книгам, как
«Поэты-радищевцы»,
«Поэзия декабристов»,
«Поэты

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

кружка Н. В. Станкевича»,
«Поэты-петрашевцы», «Поэты «Искры»,
«Вольная русская поэзия второй половины
XIX века»,
«У истоков русской пролетарской поэзии»,
«М. Горький и поэты «Знания»,
«Революционная поэзия ( 1 890-1917) ». И если эги тру.1ности были успешно преодолены, ес.1и вышеlшие книги отличаются добротностью ;; строгой научностью, то в этом немалая заслуга коллектива литературоведов, которые были привлечены к этому сложному и ответственному делу. Достаточно вспомнить, что в подготовке сборников народного творчества и большого числа поэтических книг принимали деятельное участие такие ученые, как М. Азадсвский, Н. Андреев, В. Гиппиус, Г. Гуковский, В. Десницкий, Н. Мордовченко, А. Орлов, Б. Томашевский,
Ю. Тынянов,
Б. Эйхенбаум.
Стремясь к максимальной широте и полноте охвата памятников русской поэзии,
«Библиотека поэта» с первых дней своего существования включила в орбиту своего внимания поэтов разных направлений и стилистических принципов. В ней нашлось место не только Рылееву и Кюхельбекеру,
Курочкину и Минаеву, но и Хомякову и
Шевыреву, Случевскому и Фофанову; не только традиционному реалисту Ивану Бунину, но и экспериментатору
Андрею Белому. В 1939 году «Библиотека поэта», помимо русских авторов, начинает издавать

стихотворные произведения поэтов других


стихотворные произведения поэтов других

народов нашей страны. За проше.:tшее с тех пор время вышли в свет коллективные сборники «Грузинские романтики»,
«Белорусские поэты (XIX и начала ХХ в.) », «Литовские поэты XIX века», «Эстонские поэты
XIX в.»,
«да!"естанские лирики»,
«Поэты
Азербайджана», а также книги
Низами,
Сабиᓯра, Навои, Махтумкули,
Саят-Новы,
И. Котляревского, К. Донелайтиса, Т. Ше!! ченко, Л. Украинки, К. Хетагурова, Д. Гурамишвили,
А.
Церетели,
О.
Туманяна,
А. Акопяна, В.-Пшавела, Г. Тукая, Я. Купалы, Я. Коласа, С. Стальского, Я. Райниса,
Т. Табидзе.
Принципиальной победой создателей
«Библиотеки поэта» было то, что им удалось найти тип изданий Большой и Малой серий. В Большой серии поэт представлᓰн
ПОЛНЫ\,! или почти полным собраниеы СВО<!Х

стихотворных произведений.
Каждой из книг предпослана обстоятельная вступительная статья, в которой излагается жизненный путь автора и раскрывается обще-

263


ственное значение и поэтическое своеобразие его творчества. Здесь мы находим черновики и варианты написанных произведений - и это позволяет нам заглянуть в творческую лабораторию поэта; здесь мы узнаем о творческой истории той или иной вещи. Одним словом, тома
Большой серии - это издания, близкие к академическим, рассчитанные на специалистов. Иначе выглядят томики
Малой серии.
Они представляют собой сокращенные варианты книг Большой серии, нечто вроде избранного из них.
Есть вступительные статьи и комментарии, но удельный вес их меньше и написаны они популярнее - по крайней мере такими они должны быть в идеале.
Книги Малой серии адресованы любителям стихов. Вряд ли есть надобность доказывать, что при том внимании, каким пользуется сегодня поэзия у читателей, число их с каждым днем растет.
Удачи, упущения и промахи вступительных статей и комментариев к томам «Библиотеки поэта» тесно связаны с общим состоянием науки о литературе и этапами ее развития. Так, стремление к фактической достоверности и по.ᓱноте, широта взгляда, умение за частными явлениями видеть их общие закономерности - все эти качества, присушие лучшим нашим литературоведческим работ-ам, проявились во вступительных статьях и комментариях.
Вместе с тем некоторые из них, особенно это относится к первому изданию
(оно выходило с
1 933 по 1953 год ) , несут на себе следы вульгарного социологизма, недостаточного умения писать о поэзии как о поэзии, раскрывать все богатство и разнообразие поэтической ткани, хотя сразу же нужно оговориться: немало вступительных статей могут считаться образцовыми, настоль1<.о умно, дельно, тонко они написаны.
Есть еще одна «болезнь», дающая знать о себе в работе «Библиотекп поэта». Состоит она в том, что история бл:!зкоrо нам времени изучена несравненно слабее, чем далекое прошлое. Как ни затруднительно знакомство с документами и памятниками, скажем, восемнадцатого века, поэзия того времени исследована и описана гораздо лучше, чем стихотворное нас,1едие двадцатого столетия.


Правда, в самое последнее время в этом направпении кое-что сделано. Изданы «Пролетарские
110эты первых лет
Советской эпохи», «Поэты «Сатирикона», книги сти-


264

хов Саши Черного, В. Маяковского, С. Есенина,
Демьяна
Бедного,
Э.
Багрицкого,
В. Луговского, Б. Пастернака, Н. Заболоцкого, М. Цветаевой,
В. Саянова.
Но это

только первые шаги.
Аннотированная библиография
«Библиотеки поэта» не только рассказывает об уже вышедших книгах, но и знакомит нас с планами редакции на ближайшие годы. В издательском плане в
Большой серии значатся книги
В. Хлебникова,
О. Мандельштама, П. Васильева, К. Ба.1ьᓲ10нта, Ф. Сологуба,
В.
Каменского,
М.
Светлова,
Н. Асеева, Б. Корнилова. Хорошо. что эти книги будут изданы, потому что невозможно представить себе картину русской поэзии двадцатого века как без Асеева и Светлова, так и без Хлебникова и Мандельштама.
(Когда, кстати сказать, будет напечатан том стихов О. Мандельштама, станет очевидным, насколько не правы те, кто, следуя предрассудкам, а не фактам, зачисляет этого значительного поэта по ведомству

декаданса.) Хорошо, что выйдут в свет книги поэтов, хотя и гораздо менее крупных и значительных, но те:-1 не менее оставивших свой след. Я и мею в виду прежде всего одного из самых модных и шумных поэтов начала нашего века - Игоря Северянина.
Редакция «Библиотеки поэта» н амерена выпустить в Малой серии коллективный сборник «Поэты начала ХХ века», в который намечается включить таких разных и

разнозначных авторов, как Вяч. Иванов,
М.
Волошин,
М.
Кузм ин,
Н.
Гумилев,
В. Ходасевич,
Н. К,1юев.
Правильно, что вспомнили эти имена. Ведь с каждым из них связаны какие-то существенные явления поэзии двадцатого века. Вероятно, есть резон выпустить сборники «Поэты-

*

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ


*

КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

символисты», «Поэты-акмеисты», наподобие сборника
«Поэты-футуристы», заплан крованного 8 предстоящих изданиях. Особенно следует сказать о Владиславе Ходасевиче, чей путь, как известно, не был ни прямым, ни гладким. Надо лч напоминать, что создатель «Библиотек·и поэта» называл его одни'f из самых значит1:льных поэтов нашего века? Вообще издание книги поэта в Большой или Малой серии - это не венчание его лавровым венком и не причисление к сонму великих, а признание реального его места

з истории русской поэзии.

Спорным представляется мне намерение редакции «Библиотеки поэта» выпускать тома ныне живущих поэтов. Очень верно написал об этом ленинградский литературовед В. Холшевников в перво:vr номере журнала «Вопросы литературы» за этот год.
Включение стихотворных произведений наших современников в «Библиотеку поэта» неминуемо р азрушает профиль издания - издания историко-литературного.

Если сегодняшний читатель может обозреть русскую поэзию в главных этапах ее развития, то в этом заслуга «Библиотеки поэта», ставшей серией попу.1ярной, серией массовой, вышедшей далеко за те рамки, которые треть века тому назад были ею поставлены. Когда же будут восполнены пробелы, когда появятся на свет книги многих других поэтов девятнадцатого и

двадцатого веков, перед нами будет полный и исчерпывающий свод русской поэзии. И тогда мы увидим, что наша отечественная поэзия еще богаче и разнообразнее, чем это кажется самым восторженным ее ценителям.

Л. Л ЕВ ИЦКИ й.

НАДОЛИПРОСИТЬ ИЗВИНЕНИЯ?

И.
В е л е м б о в с к а я.
Лариок и Варвара. Повесть. «Знамя», № 3, 1 966.
Если бегло - в двух словах - пересказать историю Л ариона и В арвары, некоторые читатели, вероятно, выразят свое резкое недовольство героиней повести: как. жена фронтовика изменила мужу, сошлась с кем-то в тылу? ..
А меж.1у тем И. Велембовская берет под защиту свою Варвару. И всю повесть она


строит как развернутое доказательство ее невиновности, вернее - неподсудности.
В этом отношении «Ларион и В арвара» - произведение тращшионное. Испо·кон веков приходи.1ось литературе защищать <<Незаконную», запретную любовь - от сословных предрассудков и мещанских пересудов. от
У.стоявшихся воззрений и нормативного ханКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ


жества. Бесконечно разнообразны всплывающие в ттамяти примеры, но защита всякиfl почти раз сводится к одному - раскры-
1иется величие, красота, неотвратимость
'1؋ вства.
.,lюбовь
Лариона и Варвары тоже запре1 11ая. Против 11ее и сама атмосфера военных лет, и мнение окружающих, и тяжкий быт уральского поселка, работающего на фронт.
Не от легкого баловства, даже пе от тоски приходит к Варе любовь. Ни о чем таком она давно уж не помышляет, обремененная заботами по дому, нелегким трудом и хлопотливыми обязанностями бри-гадира в горяче;л цеху.
Писательница приметлива к мелочам, памятлива на житейские детали горестных лет.
Надо беречь спички - и Варя с ведром бежит к соседям за горячими углями для печки. А вместо мы.1а в ход идет густой щелок.
А в Варварин день бесценный подарок от подружки - полстакана соли-каменки. Невзгод много, их - хочешь не хочешь - надо преодолевать. И Варвара преодолевает - без жалоб, молча, веря: такова ее доля в завтрашней победе.
Любовь приходит к Ва рваре вслед за жалостыо, состrаданием. «011 не выглядел доходягой и вес же был очень худ, но той суровой худобой, когда трудовому человеку перепадает хлеба ровно столько, сколько нужно, чтобы не потерять себя, не протянуть руки и не взять чужого».
Так воспринимает Варвара Л ариона, когда он впервые появляется перед неl1, чтобы помочь вывезти из .ኑесу дрова. Она замечает искалеченную правую руку Лариона: тог потерял пальцы на лесопогрузке. В перпую же непонятно тревожную встречу Варвара узнает: он - сын сосланного кулака, вырос на чужой стороне. Она не задумывается, справедл11во это или нет. Она его жалеет.
В меру самолюбивый Ларион меньше всего рассчитывает на такое сострадание, но дает для него достаточно поводов.
А потом Варвара видит Лариона в работе, в цеху, не привыкшего прятаться за чужую спину, настойчивого, немногословного.
Бабья жалость умножается на уважение 1< достоинству, уменью, трудолюбию, к тому, что называют с а м о с т о я т е л ь н о с т ь ю.


На первых страницах повести Ларион не столько выявляется сам, сколько благо· приятствует выявлению
Варвары. натуры более деятельной и свободной. Он, собствен-