валый младенец. Монахини тоже н е скупы на разговор. Они знают, что мы и з Советского Союза, но не чуждаются. Оказалось. что на руках у старухи девочка-подкидыш, которую сестры взяли на воспитание. Сами они из Алжира.
Неизвестно, что сделают в дальнейшем с маленькой арабкой ее христолюбивые воспитательниuы, но главное, с их точки зрения, совершено: ислам потерпел урон.
А маленькая прозелитка пока что ест кашу, решительно безразличная к тому, откуда каша: из рук м адонны или из организации общественного питания; смею думать, что подобное безразличие свойственно всякому голодному человеку.
Гостиница наша - у самого вокзала, рядом с другой, фешенебельной, рассчитанной на американцев. Чуть наискось - небольшая ппощадь с аптекой и памятником
Христофору Колумбу. Эта площадь и памятник хорошо знакомы каждому - кто же не читал «Сказок об Италии» Горького? И менно на этой площади генуэзцы в порыве подлинной пролетарской солидарности принимали детей своих бастующих товарищей из других городов.
Скучный памятник - изделье прошлого века - окружен вокзальной суматохой, и вряд ли кто, озабоченный чемоданами, плачущий в объятиях встречающих ро,цственников, остановит хоть на миг свое внимание на станщ1ртной фигуре того, кто перебросил европейскую культуру через все бури океана.
Сами итальянцы жалуются н а небрежение к Колумбу господ генуэзuев. В Генуе нет .::аже специального посвященного ඓму музея. Правда, 12 октября ежегодно отмечается его память, но лишь в узком кругу Городского института имени Христофора
Колумба. Институт давно перестал заниматься собственно Колумбом и, по выражению одного итальянского журналиста, «ограничивается присуждением премий русским скрипачам и американским космонавтам».
Да и был ли Колумб на самом деле генуэзцем?
Однако был или не был, а остатки дома, где он якобы родился, до сих пор показывают туристам. За ним на подъеме неровной, тесной площади маячат средневековые


Верхние ворота (Porta Soprana) . Их стрельчатая арка, выводящая на узенькую улицу, сжата двумя высоченными круглыми башнями. Руина домика сплошь завита плющом.
Сохранились два окошка второго этажа и входная дверь. Над окошками - доска с надписью, поддерживаемая барочными кариатидками.
Но был ли Колумб вообще итальянцем?
Недавно было высказано мнение, что он испанский еврей.
Да и он ли открыл Америку?
Теперь выходит, что будто бы и не он, а скандинавские викинги. Они еще в начале
XII века высаживались в Гренландии и на северных островах. Однако можно ли это считать открытием Америки?


Странный для Италии город - Генуя. Почти без музыки, почти без живописи.
В этом беспокойном городе не мог бы родиться Моцарт или Верди, но ему к лицу, что на одной из его недоверчиво искривленных улиц увилел свет П аганини.
Что же до живописи, то Геную прославил в XVIII веке - слишком поздно в обшем развитии итальянского искусства - нервозно-эффектный, экстатический, с коричневооливковым колоритом Алессандро Маньяско, художник, лишь за последние десятилетия привлекший к себе внимание ценителей. М аньяско не одинок в своих живописных особенностях - другие генуэзские художники его времени тоже отражают неспокойную атмосферу своего города.
Русские писали о Риме,
Флоренции,
Венеции,
Неаполе, но у нас никогда не было Генуи как темы. Герuен в одном из своих «писем из Франции и Италии» упоминает, что Генуя ему полюбилась, а Рим р азочаровал. Но это характерное признание высказано .шшь вскользь.
И русские поэты не посвящали
Генуе стихов.
Но искусству Генуи все же есть чем гордиться: это ее дворцы.
Генуэзскую архитектуру не замечают, конечно, деловые люди, ни местные, ни заезжие. Дворцы Генуи меньше импонируют снаружи. Банкиры и арист()краты расставили их по городу как ларцы: их драгоценности - внутри. Я имею в виду не художе-

216
С. ШЕРВИНСКИИ

ственные коллекuии, я разумею внутренние дворы. Они с их вестибюлями и лестниuюш обычно открыты для обозрения. В них попадаешь с той восхитительной случайностью, какую часто дарит Италия путешественнику, не прикованному к путеводителю.

В первый же день приезда мы пошли по сравнительно широкой главной улиuе города, на углу котсрой наш отель,- по виа Бальби. Тотчас оказались в здании универси1 ета, построенном архитектором Бианко в XVI столетии, со знаменитым внутренним двором. Его спаренные колонны, его плавная лестница, украшенная лежащиኟш львю1и, запечатлеваются в памяти как образцы свободы и стройности.


Университет был построен на средства знатных генуэзнев Бальби, давuшх имя и всей улице. На ней rю ,1ругую сторону стоит и дворец Бальби с внутренним дворо:,1, не менее гармоничным.

В Генуе есть короткая, но почетная в нстории города улица, носящая геперь ю1я
Гарибальди. Сплошные стены дворцов, впритык друг к другу. Мы поднялись на улицу
Гарибальди, когда уже стемнело. Массы дворцов сливались. Дошли до конца, повернули обратно, чуть в сторону - и вдруг остановились от неожиданности: за широкой застекленной дверью мы увидали мягко освещенную обширную крытую лоджию.
Потолок ее сиял золотом н пестрел живописью. Мифологические фигуры и сце11ы с ака;\ем11ческим удобством вмещались в охваченные тяжелым золотом миогоугольникн и квадраты. Вдали по-праксителевски изгибалась в нише статуя обнаженного юного бога среди .легкой дексративной живописи.

Мы приникли к стеклу, как ребята к витрине с игрушками. Тотчас отошли, но искушение 1аставило вернуться. Мы постучали.

Нам открьш средних лет привратник в пиджаке и без малейшей настороженносп1 впустил вечерних посетителей.
- Что это за дворец?
Он назвал одну из древнейших фамилий Генуи:
Палаццо Паллавичини, синьор.


А какое в нем сейчас". учреждение?
Здесь живут, синьор.
Живут?" Кто же?
Маркизы Паллавичини, синьор.
Привратник провел нас в глубь лоджии, к мраморному юноше, и мы поднялись по одной из расходящихся в обе стороны лестниц. На площадке второго этажа желтели и алели по стенам мужские портреты во весь рост. Обтянутые ноги, короткие штаны с буфами, с прорезями в тяжелом атласе, окаменелые от крахмала воротники, бледные, бескровные лица типа испанских Габсбургов - все это изобличало XVl l век.
- Это предки владельцев дворца.
Простите, дальше нельзя - там жилые апартаменты.
Некоторые древнейшие фамилии Италии до сих пор сохранили внушительное имущество и не собираются сходить со сцены. Известно, что кинорежиссер Лукш{:>
Висконти - потомок Дезидерия, последнего короля лангобардов, и знао1ен нтоrо Джан
Галеаццо Висконти, основателя миланского собора.
С другой стороны, бывает, что в капиталистической Италии какое-нибудь сел·1ейство из самых знатнейших плачевно доживает свой век где-нибудь в забытом ззмке Сицилии или Калабрии. Старики вздыхают в своих пудовых креслах с продра1111ой тисне11ой ко· жей, не :онают, как сводить концы с концами. Счастливы, если при каком-1111будь еще уцелевшем европейском дворе вспомнят, что где-то в забросе успела расцвести поздняя геральдическая роза в лице наследниuы всей этой знатности, всей этой бедности.
Выдать ее замуж за еще не призрачного принца - значит освободиться от мораJ1ыюго гнета опустевшей сумы.

Но много ли их осталось, не призрачных принцев?
Рассказывают, будто лишившийся трона последний король Египта ныне покойный
Фарук сказал, что скоро в мире останется только пять королей: четыре карточf!ЫХ и английский (это было сказано еще при жизни Георга VI).
Генуэзское средневековье несколько раз успело мелькнуть у нас перед глазами,

В ГЕНУЕ, В РИМЕ
2 1 7


хотя в этом городе, наполненном п о "рай деловой жизнью, пленяющие художника старые кирпичи мало приметны.
!-lu вот мы проезжаем мимо замка Сан-Джорджа, иначе называемого палаццо дель Марэ,- здесь надо приостановиться. Суровые стре.1ьчатые арки в нижнем этаже, необычно широкие готические ок"!а на втором и третьем. Одна лишь сторона, обращенная к порту, перестроена и расписана в эпоху барокко.
Росписи почти погублены неустойчивой генуэзской погодой. она так же скачет вверх 11 Ениз, как и сам город. Генуя, окруженная лучшиын кл11ቶ1 атическими курортами,- город нездоровый, изобилующий легочными заболева11шш11.
Замок Сан-Джорджа знаменит не красотой - у него совсем другие сснования для славы. Еще в средние века весьма автономный в республике Дом святого Георгия содержал флот и протягивал щупальца далеко на Восток. Именно Дом святого Георгия вывозил на своих галеотто под парусами с алым крестом «варварскую» пшеницу из степей Украины и Крыма. Макиавелли предостерегал, что Каза Сан-Джорджа скоро поглотит всю Генуэзскую республику, но предсказание великого политика не успело сбыться.
Глядя на суровые стены палаццо дель Марэ, вспоминаешь генуэзские укрепленвя
Феодосии, Судака, Балаклавы. Еще на моей памяти Феодосия носи.1а приметные черты былой завРсимости. Одна из главных улиц называлась Генуэзская. На другсй, Итальянской, до самой мировой войны достоял дом с венецианско-генуэзскими арочками.
До:11 святого Георгия меж тем перерождался; пос,1е утраты черно:11орских колоний торговые операции постепенно сменились чисто финансовыми. В ! 586 году учреждение перестало называться Домом, а приняло название Банк святого Георгия. Это уже был настоящий банк в современном значении термина, с выполнением многоразличных финансовых операций - эмиссионных, кредитных и других. Святому Георгию удалось опередить евангелиста Марка: банк Риальто в Венеции был учрежден годом позже.


О вековой борьбе Генуи и Венеции за обладание ближними морями и дальними рынками говорят не только архивы и книги: н а стенах замка Сан-Джорджа до сих пор внднеется трофейный рельеф с крылатым венецианским львом.
Однако в 1 875 году городское управление Генуи решило снести знаменитый замок
Сан-Джордже. Зачем, почему? Ради облегчения уличного движения - аргумент, увы, слишком нам знакомый. Против дикого постановления выступило министерство культуры. В общественную комиссию вошли поэт Кардуччи, композитор Бойто и ряд других видных людей Италии. Замок отстояли. Более того, на рубеже ХХ века палаццо дель
Марэ был восстановлен в главной своей части с достойной тщательностью. К этому времени самый банк уже давно перестал существовать: ero финансовое могущество было, как землетрясением, разрушено французской революцией и политикой Наполеона
Подъезжали мы и к другому свидетелю средних веков, к собору Сан-Лоренцо.
У него на фасаде только одна башня; другая, парная, осталась в зародыше. Случай не редкнй в готическом зодчестве, но к Генуе это по-своему идет - ведь она на своих холмах все время припадает на одну ногу.
Собор весь от основания до вершины исполосован горизонталями из белого мрамора 11 черного камня. Он полосаቷ снаружи, полосат внутри - то.1Ько алтарную часть перегрузилс своей роскошью неуважительное к прошлому барокко.
Хоть Сиена и Флоренция тоже исполосованы пристрастием ранних итальянцев к раз11онветному камню, но в Сан-Лоренцо прием кажется уж чересчур настойчивым.
Как раз !{ОГда мы подъезжали к порталу собора, туда направлялись в сопровожде111111 старших юные первопричаст1111цы. Белые кисейные наряды, белые вуали и миртовые Ее11очки на голове придают им вид невест. Быть невестами им еще р ан о, но никто уже lie назовет их девочками. Личики сияют празднично, на каждом полуосознанность счастливых предчувствий.


Худощавая, полная достоинства женщина - видно, из тех, что населяют еще не б.1агоустроепные окраинные районы города,- тоже ведет к первому причастию свою дочку. !-la девочке, ибо она кажется еще девочкой, линялое платьице, и сама он:J изжелт2-бJ1едная, болезненно-костлявая, очень может быть, что и злая в домашней обстановке, но и ቸто некраснвое личнко освещено радостью. Девочка горда шелковыዀ.1


218
С. ШЕРВИНСКШI

платочком, повязанным на голову. В вытянутой руке у нее один цветок, белая с голым стеблем калла. Но девочка несет свою каллу с таким торжественным видом, словно сейчас готова протянуть ее самому святому Лаврентию.
СоБременных сооружений Генуи мы видели мало, но они как будто и не очень достойны внимания. Генуэзцы кичатся своим новым ( относительно) морским вокзалом, но в нем нет ничего привлекательного. ХХ век как будто вовсе не обогатил этот горо,'1. сколько-нибудь значительными зданиями.
Как раз в день нашего приезда, совпавшего с одной из военных годовщин, вечером возле <' рки памяти убитых воинов на новой просторной площади состоялось нечто среднее между политической демонстрацией и народным гулянием. Народу собралось много, но разошлись скоро. Сама арка - во вкусе тридцатых годов века. В ее древнеримских формах сквозит та мания империалистического величия, которая при фашизме бросила итальянские полчища на Абиссинию.


У Генуи, как у всякого мирового порта, есть свое «дно». Для Генуи это улица
Прэ. Древняя, узкая, со своvм средневековым храмом, она протянулась параллельно набережной, носящей теперь имя революционного деятеля Грамши, и нашей улице
Бальби. От нас на нижележащую Прэ можно спуститься по любой из улочек, которые,
«как трещина - жилище змея», устремляются вниз, к порту. Улочки узки до удивления.
Дома высокие, почти без окон.
Неприглядна она, эта улица первородного греха со своими весьма специфическими
«забегаловками». С наступлением темноты улица Прэ становится колоритнее, но никому неохота оказаться побитым в чужой драке. Весьма вероятно, что среди здешних жертв социального несовершенства есть и Кабирии и Филумены, но внешнее впечатление от этих крепких молодых особ - что они просто уверенные в своей профессиональноi"1 квалификации, практичные, циничные существа. Они стоят поодиночке или по две-три около облупленных, как везде в Италии, домов и не нарушают благопристойности.
Накрашены, но этим не удивишь. Курят, постукивают каблучками о каменную, видавшую Вl'ды мостовую. Одеты без всякого вызова, только желтые от химикалий копны прич•.:сок больно уж вульгарны.
Много страшнее те, что сидят на скамьях и стульях возле стен. Вялые, грузны•=. гризные. Бороться с толщиной смолqду было невыгодно, учитывая голодный вкус моряка, а позже стало уже невозможно. Не исключено, что иные из них просто отдыхающие торговки.
Мы зашли на улице Прэ в кино. Шел фильм «Боккаччо» на темы нескольких нове,1л «Декамерона». В последнем эпизоде - Софи Лорен. Она великолепна в роли сицилийской крестьянки, обворожительно некрасивой, с огненным темпераментом, в обстановке сельской ярмарки. А публика ровно такая же, как и во всяком захудалом кино на захудалой улице: мальчишки-подростки, люди вообще без особых примет, две-три гочтенные старушки. Жертв социального несовершенства не было вовсе - приближался вечерний час, а им, людям дела, видимо, некогда терять время на кино.


На улице Прэ, чуть подальше,- рыбный рынок. У него унылые темные крыши, на которые смотришь поневоле с террас Королевского дворца, бывшего палаццо Дураццо, красно-желтое многоэтажное здание, возведенное заново в XVIII столетии, нависает сво;ቹми боковыми крыльями и цветником над самым рынком. Веселый Королевскиii дворец с вольнодумством, достойным века пудре11ых париков, смотрит всеми своими многостекольными окнами на самую подозрительную улицу города. На самую ли?
Сравнительно с мюзик-холлами, кабаре, ночными клуба:vш той же Генуи «страстимордастн» улицы Прэ воспринимаются как примитив, в одном ряду с моряцким ругательством или приятельской зуботычиной.
Многого, даже почти н11чего не успевает увидеть в Генуе турист. Но одно впечатлешrе его не минует: Ка11-шо Санто.
Приехать в Геную н не побывать на Кампо Санто - то же самое, что быть в
Париже и не видеть Эйфелевой башни. Вот уже сто лет как его посещает - непременно, неукоснительно - каждый, хотя бы ненароко1;1 заехавший в Геную.
Кампо Санто, или, точнее, кладбище Сеньяно, расположено повыше города, на полугоре. Мы подъехали сверху, с возвышения Риги, куда приезжих возят смотреть


«общий вид» Генуи. Он, кстати, маловыразителен. Море с большой высоты становится нейтральным, его голубизна теряет полноту цвета. Рельефы гор не лучше и не хуже множества других. На амфитеатр города интересней смотреть снизу. В то утро на
Риги было неприветливо, дул сильный и холодный весенний ветер.
Тотчас за нами в главные ворота въехал продолговатый катафалк, черный, с черной короной наверху, влекомый лошадьми в черных попонах, сопровождаемый людьми в черных ливреях.
Из киосков справа и слева высунулись физиономии торговок с тем же интернациональным выражением сердобольно-жадного любопытства, как и у наших баб, глазеющих на похороны. А уж не этим ли увесистым синьорам, подрабатывающим у въезда в Кампо Санто продажей надгробных венков и лент, казалось бы, не привыкнуть к постоянно прибывающим кладбищенским «постояльцам».
Кладбище делится на два класса по имущественному признаку. Мраморные крытые галереи, где «захоронения» богатых, охватывают с трех сторон кладбищенское поле. Вне 3ТИХ галерей в вечной зелени белеют склепы и капеллы.
На галереях - целая выставка беломраморных скульптур, одна другой пышнее; на поле - кресты и плиты, тоже беломраморные; чувствуется, что до знаменитых каррарских копей рукой подать.
Тому, кто привык уяснять явления социальные по образцам искусства, генуэзское
Кампо Санта даст обильную пищу. Вот где она - настоящая ярмарка тщеславия. Вот где с бесстыдством выставляется напоказ суррогат чувства.
Если даже почтенный господин Драго искренне горюет о смерти жены, то его аффектированное горе становится просто ложью в антураже мраморного лицемерия.
Вот он стоит, господин Драго, во весь рост, в настоящий человеческий рост, в пиджаке. Обнаженная голова с седой шевелюрой - никто не усуቺшится, что беломраморная шевелюра седа,- пристонена к мрамору громадной вертикальной плиты. Лицо прикрыто рукой. В смысле подражания натуре изваяние безупречно. Да, господин


Драга стоит, «как живой». Но в этом и весь цинизм. Многие, впрочем, еще будут умиляться, видя в образе господина Драго подсказ для выражения своей печали.
Но не думайте, что памятник Драго - худшее, что есть на Кампо Са нто. Наоборот, это одно из наиболее прочувствованных, наиболее естественных его украшений.
Куда хуже вот эта мрам орная семейка, обступившая умирающего господина
Раджа. Заметьте, он еще не умер. Н атурализм изображения таков, что кажется, будто господин Раджа даже тихонькl) посапывает. У его постели с красиво драп!'рующимся покрывалом - три женщины и двое мужчин. Один плохо вместился в композицию. я готов спорить, что его по каким-то соображениям сначала не поместили вовсе, а потом приваяли дополнительно, как это делается на фотоrруппах с опо3давшими.
Н а переднем плане стоит пожилая дама, видимо жена, и деቻ1онстративно отдает себя на волю божию. Она отвернулась от умирающего, а глазами как бы уже ищет его или местечка ;rля него там, на небеси. Ее поддерживает высокий молодой мужчина, тщедушный, с усами на границе между Мопассаном и Прустом, с галстуком бабочкой.
На лице его не паписано ничего, кроме нетерпеливого желания, чтобы она перестала так демонстративно отдаваться на волю божию.
И это в стране, где создано столько гениальных «плачей» - правда, над телом
Христа, а не господина Раджа.
Гробница Раджа обошлась без внучат. Но вот на одной из соседствующих - целый выводок мраморных детей в бантах, кружевных воротничках, тоже в оборках и оборочках, в высоких мраморных башмачках на мраморных пуговичках.
Наряду с группами словно из семейных альбомов по Кампо Санта в изобилии
.1етают, порхают, присаживаются всякие банальные гении, ангелы и души, порою в виде хорошеньких танцовщиц, обвитых прозрачной тканью; тупо сидят босоногие старики, неумело держащие косы,- Сатурн, Время, Вечность.


Когда я еще юношей был в Генуе, однажды вечером на одной из окраинных у.1иц я увидел скромную католическую процессию. В несколько рядов шли "'юлоденькие девушки в возрасте первопричастия, одетые ангелами. На головах зо.1отые венцы, в руках толстые витые свечи, горевшие в голубеющем воздухе темно-желтым п.1аменем.


220
С. ШЕРВИНСКИП

Пе,1 хор. Пусть УI11шура. Но чне на всю жизнь запомни,1ась эта минута боттиче,ыевской красоты. А здесь, на Кампо Санто, под ангелов работают такие на редкость грубые, такие рыночные натурщицы.
Л вот без11осая Смерть вцепилась в молодую голую даму в расцвете пышных форм. Я заме гил, что у голой даыы характерные черты лица, это, несомненно, портрет уአ1ершей.
Есть 11а Ка11по Санто один монуi11ент, мимо которого нельзя пройти, не остановнвш11сь с особым, притоы противоречивым, чувством. Стоит он в одном из самых парадl!ЫХ мест кла,1 бища, в угловой ннше. Во весь свой небольшой рост из мрамора извая!!а старушка. У нее 1шроткое платье с бахромой на подоле, фартук, на плечах косынка Нет сомнения, что это самая простая старушка, из самой гущи народной.


MaJio того, в своих сморщенных руках она держит ни более ни менее, как бублики.
У дивле11ие тоJiько возрастает, когда вы узнаете историю этого памятника,
:i узнать ее вы можете тут же: на постаменте выгравированы стихи на народном диалекте - язык так отличается от литературного, что понимается не сразу. Ощ1ако основное усваивается.
Старушку зва.1и Катарина ( Каттаина) Кампод6нико. Она всю свою жизнь продавала плоские генуэзские корзинки, веники, бублики, торговала ими «в Аквасинта, и у
Карбо, и у святого Киприана, так и состарипась у морю,, как гласит надпись. И всю жизнь откладывала сво11 жаJiкие со.%дИ, чтобы к старости - нет, не к старости, а к смерти! - н;шопить су'1'1у, которая позволила бы ей, топтавшейся на саኡюй низкой ступени социальной лестницы, выполнить единстве11ную мечту жизни: купить место на знаме11итом Кампо Санто и обеспечить себе мраморный памятник, чтобы «навсегда остаться живой».
Это ли не ренессансное великолепие?
Детское честолюбие простой души не перерастает ли в философское самоутверждение, в социальный протест?
С пышных галерей мы спустились на обычное, впрочем, достаточно буржуазное кладбf!ще.
Здесь на одном из перекрестков - могила нашего советского солдата Полетаева, сражавшегося против германских фашистов в рядах итальянских партизан. В юбилейные дни здесь собираются, вспоминают о днях совместной героической борьбы. Возле этой так безупречно ухоженной могилы невольно думалось о тех бесчисленных и безы
ኢ1янных, которых ни родина, ни чужая признательность не могли почтить врезанной в мрамор эпитафией. Участие Полетаева в боевых действиях итальянских партизан - случай, счастливый только лишь для памяти о нем, погибшем, как миллионы других. Но его смерть - крепкое звено в дружбе итальянского и русского народов.
Отойдя от могилы Полетаева, мы обратили в11имание на странный непорядок посреди этого образцового некрополя. Какие-то доски, залепленные подсохшей землей,
I<акие-то бесформенные груды. Подошли.


I<акие-то бесформенные груды. Подошли.
Мы слышали и раньше, что кладбище Сеньяно платное: прах состояте,1Ьного че,1овека имеет хотя бы юри.J.ическое право пользоваться коыфортоቮI, а за это надо п.1ат11ть. Увы, семейная память коротка. Отец и мать - это конкретно. Но дедушка и бабушка уже подернуты туманом. А прадед, прабабка? О них вспоминают только под ветвя>ш крепко укоренившегося генеалогического дерева. На Кампо Санто договор на оплату моп1лы возобновляется через определенное число лет (кажется, десять) .
Заплатить за папашу и мамашу естественно. З а бабушку и дедушку - трогательно. Но нлатить за прадеда и прабабку - это уже либо геройство, либо дармотратт1вость.
И вот останки выкапывают и сваливают в общую могилу, а в освободившуюся «квартиру" погружается новый «постоялеU>>.
Кладбище Сеньяно осталось в памяти как эстетический приговор итальянской буржуазии конца прошлого века и первой половины нашего. Но только ли эстетический?
Вгечатления Кампо Санто лишь на следующее утро были смыты волнами моря - мы поехали на побережье, в Портофино.
Эта поездка и была лиричесI<ИМ финалом нашего посещения . Генуи «ПО касательной».


В ГЕНУЕ, В РИМЕ

*
*
*

221

С Флоренцией я прощался из нашего окна на пятом этаже ничем не примечательной гостиницы. Но вид из-под приподнятого жалюзи запечатлелся навсегда, стал для меня как бы эмблемой, профилем Флоренции, ее удостоверением личности.

Окно выходит во двор, замкнутый стенами домов. Посередине двора - огромная, высотою до пятых этажей, веерная пальма. Несколько пожухлых лопастей склонилось вдоль ствола, готовые отпасть. Молодые устремились напрямик навстречу апрельскому

солнцу.
Глубоко под нами расставленные среди кустарников столики и стулья ожидаю r подновления перед бойкнм сезоном.
Из нашего окна видны лишь задние фасады с той единственной живописностью. какую создают солнце и жизнь. Между домами прорезаются кажущиеся черными щели проходов. Дома под различными углами примыкают друг к другу, и высота их различна.
Маленькие квадратные беспорядочно расположенные балконы выводят на весенний воздух домашний быт. Там стирают белье, там развешивают брюки и майки. Где канистра, где пустая клетка, где велосипед между растениями в горшках и бочечках. П о тоненькому столбику вьется роза.


Чер«пичные кровли итальянских городов были всегда пристрастием художников.
Их декоративность особенно пленяет в Венеции, где они уставлены к тому же множеством труб с характерными расширениями, увековеченными еще кистью Якопо Беллини и Карпаччо. Но и здесь передо мною кровли разных наклонов и разного цвета, смотря по свежести черепиц, образуют непредвиденные сочетания, прелестью своей обязанные случаю.
А вдали над кровлями поднимаются знакомые очертания.
Выше всех буро-черный купал Санта Марна дель Фиорэ, создание Брунеллески.
П о этому куполу учился Микеланджело, на него оглядывались все архитекторы
Европы. Вровень с ним Кампанилэ - колокольня, на целый век опередившая купол. Ее воздвиг еще средневековый Джотто, тот самый, чья живопись была предвестницей всей драматической выразительности европейского реализма. Издали не видно многоцветной - черно-белой, красной и зеленой - облицовки собора. Нельзя издали оценить и масштаб здания, хоть оно и царит над городом. Для этого надо оказаться у самых стен
Санта Мариа и еще раз убедиться, что голова твоя не доходит и до верхнего уровня цоколя. Собор возвышается, как гора, вся разделанная ቼ1раморными прямоугольниками, по,1осами и углами.
Утром и вечером к нам доносится, проплывая над кровлями, могучий, низкий, хрип
,1оватый голос колокола. Он гудит неспешно, с большими интервалами,- вероятно, это с колокольни Джотто.
Направо от собора с гордой феодальной стройностью выпрямился дозорный страж
Флоренции - башня палаццо Веккио, а ближе ко ';!Не два невысоких. тоже черепичных купола 11апоr.1инаቾот о том, что я живу в соседстве с величайшими творениями человеческого гения: это Сан-Лоренцо - церковь, построенная Бруне.ችлески, и примыкающая к ней капелла Медичи.


TaҌr из века в век спнт «Ночь» Микеланджело. О ней особенно думается в ночные часы, когда из капеллы уже извержены толпы туристов, превращающие даже это свят;.ቿ лище в прохоцноi'r двор. Ночью, когда в капелле Медичи тишина, мраморы Микеланджело оживают для своей настоящей жизни, той жизни, которая доступна лишь нетороплнвому созерцанию, которая когда-то вдохновила Листа на одно из лучших его созданий ...
Однако я собирался писать о моих римских впечатлениях, а сам задерживаюсь у флорентийского окна. Я как турист привык спешить, но теперь мне уже некуда опоздать, память не стесняется временем, не подчинена воле «Интуриста».
Итак, мы едем из Флоренции на юг поездом.
Мягкими видами развертывается Тоскана, без слишком яркой красоты. В такой природе могло закономерно созреть искусство, в котором человеку по себе, где он не теряется, где чувствует свое достоинство.


Трудно вообразить себе эти холмы, эти виноградники ареной убийств, предательств. насилий - всего, чем изобилуют итальянские хроники от древнеримских до новых времен. Впрочем, нам, пережившим вторую мировую войну, все бедствия древнеримской и итальянской истории кажутся теперь лишь трагическими миниатюрами.
И как могла впиться в эту почву средневековая церковность, впиться так, что выкорчевать ее корни было бы так же трудно, как разметать эти пригорки, запечатленные на полотнах Мантеньи и Беллини? Но встает и образ Франциска Ассизского, смиреннейшего отшельника, проповедовавшего птицам небесным.
Нелегко разобраться в итальянских противоречиях - остается любоваться Италией из окна быстро мчащегося вагона.
Когда я в молодости ездил по Италии, на каждой платформе официанты предла· гали готовые завтраки - бутерброды с мясом, виноград и непременно бутылку кьянти, оплетенную, как положено, тростниковой соломой. Теперь их не видно. Станции в Италии стали скучнее, потеряли свою интимность.
Шоссейные дороги - среди них много великолепных автострад - суетливы от массы машин, перегоняющих наш поезд. Из всей Италии, кроме разве глухого захолустья, ав1омобилизм изгнал прежнюю тишину.
Проезжаем мимо Кортоны, последнего города области этрусков, загадочного народа, научившего римлян строить арку и оставившего нам в наследство тайну своего языка.
Кортона взобралась на холм, как большинство здешних городков. Каждый раз колокольни и крепостные стены позволяют догадываться о драгоценностях, притаившихся в россыпях на склонах апеннинских предгорий.
Вот слева, не так далеко от полотна,- бледно-голубое Тразименское озеро, где коi'да-то слоны Ганнибала затоптали р имские легионы.
Весенние работы закончены, летние еще не нача.ኀись. З емледельческий труд л1а.:10 приметен - солнце и апрельская влага сами заботятся о плодородии.
Белые гладкие дороги убегают куда-то в глубь страны. У их начала или крутого повоµота - обычно два дерева, как бы столбы ворот. В здешних местах это пинии.


За Кортоной вскоре начинаются песчаные возвышенности со скудной бесцветной растительностью. Близ самого полотна цветут ирисы, белые и синие. Пустьiнные холмы - случайность. Италия в цвету. Устаешь восхищаться лиловыми гроздьями глиц11- ний на серых, еще безлистых стволах-змеях - глициниями увита вся страна.
В течение двух-трех часов слева от нас мы чувствуем более, чем видим, Умбрию, край Перуджино и юности Рафаэля. Где-то там, среди холмов и долин, совсем близко. благочестивое Ассизи и суровая, ветреная Перуджа, город-крепость одной из самых удивительных фамилий Ренессанса - герцогов Бальони, которых судьба наделила ангельской красотой и сатанинским нравом. История этой семьи - одна из интереснейших глав итальянских хроник.
Вот плоская гора из тех, какие обычно называют «столовыми». Над ее обрывами, скалистыми, отвесными, снова старинный город, впрочем, здесь каждое человеческое гнездо помнит еще орлов Рима. Читаю н адпись на станции - Орвиэто!
Самый город и его знаменитый собор не видны там, на горе.
Но вот поезд бежит вдоль узкой, невзрачной речки. Однако это Тибр.
Скоро - Рим.


*
*
*

Если Гёте уже в XVIII столетии создал свои «Римские элегии» и «Итальянское путешествие», то Россия должна была дожидаться Гоголя, Волконских и Сильвестра
Щедрина.
Гёте г:одъезжаJ1 к Риму с благоговением, испытывал удовлетворение «всех грез юности», успокоение на всю жизнь.
И для Гоголя Рим был местом благоговейных и плодотворных созерцаний. Со скорбью следил он, как, сидя в кафе, современный итальянец погружается в суетность газеты, как это мешает художничес1юму духу отдаваться высоким размышлениям.
Пр11 Гоголе оксло Колизея еще паслись стада. Натурщицы в народных нарядах

В ГЕНУЕ, В РИМЕ
223

поджидали художников, и только все так же плеска.1ись фонтаны на площадях и гудели колокола - они гудят и сейчас в новом, политически активном, коммерческом и интеллеюуальном Риме.
Приближаясь к Вечному городу, теперешний турист не испытывает ни благоговения, ни успокоения на всю жизнь. Современный человек не склонен погружаться в прошлое, а ведь именно Рим, переживший кризис рабовладельчества и язычества, должен был бы много говорить свидетелю и участнику великих перемен нашего века.

Турист, разумеется, отвесит поклоны семи римским холмам, выполнит по трафарету осмотр «достопрИмечательностей» под руководством привирающих и перевирающих гидов - в чем я мог убедиться самолично,- но его восприятие обездолено отсутствием историзма. Однако и современный Рим имеет немало оснований привлекать путешественника.

В Риме наших дней много вriешнеrо блеска - в его отелях, кафе, магазинах. Он манит приезжих и новинками кИно с прославленными «звездами», и спортом, а иных и жизнью ночных клубов, Проuветающих рядом с мессами и колоколами.


Бс·льшинство туристов теперь и не подъезжает к Риму, а приземляется, ничего по дороге не видав, на фешенебельном аэропорте Фиумичино.
От вокзала до города переезд не длинен. Едем автобусом.
П о этой самой дороге, конечно, rрохотали когда-то римские возы и колесниuы, однако вы менее всего думаете в эти минуты об античности. Вы разв.'Iечены совсем иными впечатлениями.
Поминутно мелькают автозаправочные станuии, чистенькие и прямоугольненькие,
;.;а сто.'Iбах то и дело шести.Iапая собака с повернутой н азад головой, извергающая пламя из пасти,- реклама могучей итальянской фирмы, торгующей горючим,- эта собака преследует вас по всей Италии.
Тут же десятки англо-американских надписей предлагают автомобилистам свои услуги.
Но на.'1 всем uарит назойливая энергия таинственной кока-копы. Странный напиток с привкусом камфары и ореха, он распространен в западных странах, в частности в Италии, эпидемически. Рекламы кока-колы, большие, поменьше и совсем ма.1е11ькие, всюду: на домах, на автострадах, в вагонах, на автобусиках для катания ребят. в печатных проспектах и меню. Их увидишь и в глухом переулочке возле I<акого-нибудь очередного «санто». близ самой двери с расписанием служб и исповедей.


Я сам, столько лет жизни посвятивший поэзии древнего Риኁ1а, начинаю беглый очерк своих римских впечатJ1ений с американской кока-колы - разве .это не постыдно?
Так среди реклам, итальянских и заокеанских, подъезжали мы к Городу - древние называли Рим просто «uгbs», то есть город.
Что-то мраморное, как будто древнеримское. мелькнуло слева. Но я сижу у окошка справа, я не успеваю поймать взглядом, что именно. Впрочем .
.

1ля туриста все мелькает, он все время не поспевает, голова его мечется в разные стороны, да еще сосед загораживает фотоаппаратом.
Но вот наконеu и наш отель «Импኂро» - неподалеку от вш<зала Термини и знаменитой uеркви Санта Марна Маджорэ.
Бывали времена, когда город превращался в пустырь. Но римское величие не теряло нvкогда своей притягательной силы. Люди возвращались, горо.1 возрождалс>1 из нищеты, чумы, безлюдья. Только развалины так и оставались разваинамн - теперь их берегут как сокровища.
История Рима читается простым глазом на его улиuах и площадях: остаток античности, палаuuо Возрождения, uерковь барокко и многоэтажный стеклянный щегол;, наших дней. Менее всего отражено средневековье.
Домов модерн в Риме сравнительно немного, не то что в Милане, где они грозят стать характерной чертой города. Я не говорю о римских окраинах, где ведется строительство новых кварталов. Строят изобретательно, избегают скуки однообразия.
Некоторые здания самых соврем<"нных форм привлекательны. их громад110сть облегчена стеклом и металлом, изяществом копструкщш - таковы уже упомяну г;,1й

224
С. ШЕРВИНСКИР'!


мною Фиумичино и особенно железнодорожный вокзал Термини, длинный и низкий, образец новейшего вкуса и техники.
Но лицо города, в общем, остается барочным, у него сохраняется то выражение, какое он приобрел в эпоху подъема католицизма, в пору контрреформации.
Вскоре мы оказались на Форуме. Восстановить его воображением при беглом посещении - бесполезная попытка.
Лучше, если на знакомство с Форумом имеешь всего каких-нибудь полчаса, поглядеть повнимательней н а его целостный ансамбль, на ж ивописные, спускающиеся к нему склоны с купами деревьев, на розоватую при закате желтизну его исщербленных временем колонн и триумфальных арок, на кустарники среди развалин, на траву между мраморными плитами - ей не препятствуют здесь вольно пробиваться.
Несколько минут простоял я перед Колонной Траяна. На ней, как известно. изображены победы императора, в частности над дакамн, тогдашними обитателями
Прикарпатья и Придунайскнх областей. Имя Траяна связано с русской и румынской стариной, со «Словом о полку Игореве». Но как разобраться в этих заполненных человеческими фигурами спиральных поясах, уходящих в небо?
Ведь фигур на Колонне
Траяна две с половиной тысячи. Обнаружить среди них дакав не в возможностях туриста, которого уже зовут садиться в автобус. Все же Колонну Траяна нельзя не оценить, это одно из лучших произведений поздней античности.
В «Вергилиев час», то есть когда солнце начинает снижаться, мы как-то взошлн на холм, где «сады Цицерона». Здесь, по преданию, жил и работал первый обществе11- ныi1 деятель и интеллигент Европы. Но о нем, в сущности, ничто не напоминает, воображен11е питается справкой.
Вообще Рим, более чем какой-либо другой город мира, не для быстрого «освоения».
Нужно много времени, чтобы постичь все его недоговоренности, все его тайны, чтобы иные места, не сохранившие ничего, кроме остатков кирпичной кладки, вызвали живые исторические образы.
Е прошлую поездку мы с женой бросили заветную монетку в бассейн фонтана


Е прошлую поездку мы с женой бросили заветную монетку в бассейн фонтана
Треви - и вот через год опять стоим в апрельскую теплую ночь перед его освещенной громадой.
Фонтан
Треви околдовывает шумом своих вод, от него невозможно оторваться.
Над изломами целого н агромождения каменных г.1ыб - обнаженный бородатый гигант. Морские кони с чешуйчатыми хвостами в окаменелом порыве устремляются в бассейн, сопровождаемые струями и водопадами. А дно усеяно кружочками - милое местное суеверие всем доставляет удовольствие.
Мы опять бросили монетки - может быть, приведется и еще когда-нибудь постоять над его шумящими каскадами.
Когда представляешь себе фонтан Треви по фотографиям или гравюрам, кажется, что он рассчитан на большой простор. Наоборот, это барочное сооружение, общнi\ замысел которого принадлежит Бернини, примкнутое к фасаду старинного палаuuо. водоемом своим выходит на маленькую, совсем маленькую площадь, <:тесненную старыми, еще «гоголевскими» домами.
Туристы сидят на парапетах, густо заполняют ступени, ведущие к воде. Много и местных жителей. Толпа не шумит - то ли уединение площади, то ли журчание каскадов заставляет молчать или говорить вполголоса.
!\ нам подошел молодой человек.
- Я слышу, вы говорите по-русски,- по-русски же сказал он.
- Да, мы из Москвы.
Х01 я в Италии привыкюኃ к советским туристам, но это сообщение вызываег обычно особую приветливость, большею частью смешанную с долей заввстлнвого
.1юбопытства,- это наблюдается и на улицах, и на рынках, и в гостиницах.
- Я как раз учусь русскому языку.- В идно было, что молодой человек гордится свои1\:! знгнием, кстати, уже достаточным, чтобы свободно объясниться.
- Это чудесно! Но что вас побудило заняться именно русским языком? Вы хотите приехать к нам в Советский Союз?
- Нет, я не имею такой прямой цели". Хотя, конечно, это было бы для меня


В ГЕНУЕ, В РИ.МЕ
225

большим счастьем ... - Он приостановился, видимо, стесняясь признаться, что у него для таксй поездки недостало бы денег.- Я учусь потому, что русский язык теперь просrо необходимо знать. У меня цель скорее практическая.

В палаццо Полн, к которому примкнут гигант с морскими конями, жили когда-Т·J князья Волконские. Здесь был салон одной из саᔊшх просвещенных женщин первой


половины XIX века - княгини З инаиды Александровны. Именно в этом доме состоялся печальный для Гоголя вечер, когда княгинп собрала аристократическую публику послушать в авторском чтении комедию «Ревизор». Гоголь чувствовал себя не в ударе среди этой чуждой ему публики. Будучи превосходным артистом, он читал на сей раз вяло, гости стали постепенно р асходиться, не дождавшись конца. Гоголь был р асстроен,
Зинаида Александровна огорчена.
Самих апартаментов В олконских теперь нет - эта часть дворца перестроена.
Б анальный, всем известный фонтан Треви остается в памяти как одно из самых ярких впечатлений Рима. И, однако, он далеко не лучший.
Фонтану Треви предшествовало сооружение - в XVI I веке - других многочисленных фонтанов, выводящих на площади и в парки города воды его обильных родниками окрестностей. Фонтаны Рима - одна из главных черт его городского пейзажа - чуть
.ᔋи не все связаны с именем Бернини, выполнены по его замысла м с помощью учеников.
Самый примечательный - Фонтан четырех рек посреди площади Н авона, пере; фасадом барочной Сант Аньезе.
Фонтан служит постаментом египетскому обелиску. Это искусственная скала со сквозной полостью внутри - Бернини не мог не учитывать эстетического воздействия скал, образующих встающую из моря арку (такая есть у берегов Капри, есть и у нас под Карадагом - одна из прекраснейших) .
Скала аллегорически изображает четыре части света - Австралия еще не в счет.
На скале сидят по углам четыре гиганта - олицетворение четырех великих рек: Европу представляет Дунай, Азию - Ганг, Африку - Нил. К трем прославленным с древности рекам присоединилась американскап Рио-де-ла-Плата, одно название которой, говоряшее о серебре, полно духом конквистадорства. Скульптурные фигуры барокко постоянно приннмают позы, нестерпимые для продолжительного пребывания,- гиганты того гляди соскользнут со своих острых влажных сидений .
.Морской ветер обдувает группу - гигант справа закрывается от него с головой.


.Морской ветер обдувает группу - гигант справа закрывается от него с головой.
У самого проема в скале - мраморная финиковая пальма, метелка ее листьев согнулась под ветром. А из проема выступает беломраморная фигура льва. Это лев не геральдический, не героизированный античной мифилогией или библией. Это лев натуральный, если не натуралистический, лев той эпохи, когда европейский человек по-новому стал относиться к природе.
В Фонтане четырех рек выражено то, что есть в барокко от нового мироощущения: радость предприимчивости, расстояний и покорений и ее qерная изнанка - колонизация,


обращение в рабство миллионов человеческих существ, ради дивидендов вест-индских и ост-индских торговых компаний.
Недаром соседний фонтан на той же площади Навона украшен колоссальной

фигурой африканца.
Бернини, определивший своим дарованием основной облик Рима, бывал обычно строг, когда дело касалось архитектуры. Ученик .Микеланджело кажется даже сухова· тым в зодчестве, несмотря на смелую ломку классических фронтонов, но в скульптуре

он без uглядки отдавался своей ф антазии, и она не знала удержу.
Да и нечему было ее удерживать в тот век, когда требования контрреформаuии уживались с безответственностью личной и общественной, с легкомысленнейшей распущенностью, в век, когда, забыв о Данте и Петрарке, итальянские толпы устраивали триумфы такому проходимцу от литературы, как Джанбаттиста .Марино Этот многословный приспособленец к вульгарным вкусам находит, конечно, лишь в известной мере аналогию в Бернини, авторе рассеянных по всему Риму бесчисленных статуй с их истерическим экстазом и слащавыми херувимчиками. Когда мы ходили по нижнему этажу виллы Боргезе, мне хотелось отвернуться от таких его творений, как «Аполлон и Дафна,> или «Похищение Прозерпины». И ес.ᔌи Марино мог написать поэму в сорок пять тысяч

15
«НОIЗЫЙ мир» № 10

226
С. ШЕРВИНСКИП


15
«НОIЗЫЙ мир» № 10

226
С. ШЕРВИНСКИП

строк, почему Бернини, такой же виртуоз в иной области, не мог выпустить из своих мастерских полки святых, речных божеств и голых атлетов?
Но Бернини был и древним римлянином, и современным неаполитанцем (в Неаполе родился и 'vlарино) . Он создал ряд действительно великолепных портретов в реалистической традиции далеких предков эпохи Юлиев, Флавиев и Антонинов. С другой стороны, его знаменитые фонтаны - оригинальнейшее из всего, что было создано им в скульптуре,- не должны отрекаться от своего простонародного родственника - рыбного рынка в Неаполе.
На этом рынке каждая открытая лавчонка, кишащая живыми угрями и выставляющая напоказ всякие, иногда страшноватые «фрутти ди марэ», украшена крупными продолговатыми перламутровыми раковинами со всей свойственной Неаполю театральностью.
Скульптуры фонтанов Бернини грубоваты, как жители Неаполя. Они рассчитаны на площадь, на восприятие народной толпой - от этого у них такая сила и свежесть.
В них нет места смазливым личикам ангелочков.
Неаполитанец Бернини наполнил исконно сухопутный
Рим тритонами, дельфинами, раковинами, запахом, ветром, плеском своего родного моря.

*
*
*


*
*
*

Мы прибыли в Рим в канун Первого мая. По неосведом.1енности своей я не представлял себе, как оно празднуется в стране, где у кормила власти стоит Христианскодемократическая партия. Оказалось, что повсеместно, но по-разному.
Мощные народные демонстрации состоялись в тот день в Риме, но нам не прицшось быть их свидетелями.
Наше краткое римское пребывание сложилось весьма своеобразно, что и дает мне повод о нем подробнее рассказать.
Первого мая Рим перестает быть самим собой. Закрыты учреждения, конторы, магазины. Даже городской транспорт выходной. Но к нашему туристскому автобусу это не относилось, и мы смогли поездить по Риму и в этот день.
С утра нас повезли к собору святого Петра. Волнуется каждый, кто подъезжает к нему в первый раз, взволнованы и те, кто бывал здесь раньше. Как только оказываешься в охвате полукруглых колоннад, возведенных все тем же Бернини, возле обелиска и двух одинаковых фонтанов, как тебя захватывает - прежде всего своим грандиозным масштабом - этот чуждый, но объективно величественный мир римского


католицизма.
Известно, что собор святого Петра, в создании которого принимали участие и
Микеланджело, и Рафаэль, и Брамантэ,- не лучший образец так называемого «высокого Возрождения»: неоднократные переделки плана привели к искажению первоначального проекта. Купол, возведенный по чертежу Микеланджело, виден теперь во всей своей стройности только издали. Ольга Осиповна Смирнова-Россетти, приятельница
Пушкина, увидав собор святого печ;-с фасада, имела смелость сказать, что он похож на комод.
Я переношусь на несколько лет назад.
Когда в октябре 1 962 года мы были в Риме, шла первая сессия Вселенского собора. Кроме того, это как раз был день годовщины интронизации п апы Иоанна XXIII.
Он должен был говорить.
Мы стояли между колоннами святого Петра. Площадь запружена народом. Все взоры устремлены на ватиканский дворец, на крайнее окно пятого этажа со свешивающейся с подоконника темно-алой тканью - из этого окна своих личных апартаментов папа по т радиции обращается к народу.
Около тринадцати часов действительно в окне отдернулась белая занавеска, обозначилось какое-то движение. Минут через пять появился Иоанн XXIII, но черт
Jiица из-за отдаленности рассмотреть было невозможно. Раздался голос скорее высокий, довольно еще крепкий - папе было за восемьдесят,- усиленный громкоFоворителем. Лапа произнес молитву по-латыни, но никакой речи не последовало.
Пояснили, что папа утомлен. Впоследствии мы узнали, что в это время он уже носил в себе смертельную болезнь, которая вскоре свела его в могилу.

В ГЕНУЕ, В РИМЕ
227


В ГЕНУЕ, В РИМЕ
227

Рядом с нами между колоннами стояла группа девочек-подростков в одинаковых темно-синих костюмах, сопровождаемая монахиней под черным, поверх белого, покрывалом. Уже в Генуе мне пришлось наблюдать, что современные воспитатели из монастырей и церковных школ в Италии не проявляют в обращении с учениками никакой аскетической суровости. Девочки вели себя выдержанно, но без стеснения, весело обращались к своей еще молодой на,етавнице - один из признаков общей тенденции в католицизме, попытки осовремениться.

А в нескольких шагах от нас у основания одной из колонн стояла, тоже не отрывая глаз от папского окна, совсем другого типа девочка, бедно одетая, с гладко зачесанными белокурыми волосенками. В этом бледном, истощенном личике, в этом смелом одиночестве среди толпы узнавалась если не настоящая, то будущая уличная грешница.

Между тем в заседании Вселенского собора начался перерыв. Святые отцы стали выходить из главного портала. Трудно определить на глаз, сколько их было - в Рим съехалось более двух тысяч.

Шли r руппами, парами, по одному, не спеша спускались по просторным ступеням.
Почти все в лиловых одеяниях, в широкополых епископских шляпах. Выделялись в небольшом числе я рко-красные рясы,- говорили, что это ученики духовных семинарий из ФРГ. Еще меньше власяниц, францисканских, бенедиктинских. Среди князей церкви немало «экзотических». Шествовали японцы, негры, «отцы» неопределимых национальностей, в таких же лиловых шелках, с драгоценными панагиям и на груди. Международный лик католицизма демонстрировался с наглядностью.


Епископы непринужденно разговаривали между собою, некоторые смеялись сытым смехом Боккаччо. Мимо обелиска и фонтанов делегаты направлялись к своим машинам.
Фиолетовые шелка быстро скрывались в черном лаке автомобилей, тотчас высовывались руки с фотоаппаратами, как бы украдкой щелкали затворы.
Здесь, перед этим великолепнейшим из христианских святилищ, среди этих многочисленных «владык», таких уверенных в себе, невольно вспоминалось, что когда-то пап возводила на престол прихоть каких-нибудь распутных Марозий.
Католицизм выдержал пышное, чувственное безбожие папского Ренессанса, он сумел ответить рассудочной революции протестантов экстазами и лукавством иезуитизма - и дивишься, как могло устоять это дуплистое, казалось, насквозь прогнившее дерево под столькими бурями веков.
Часа через два, когда разъехавшиеся в своих «фиатах» и «роллс-ройсах» священные особы еще отдыхали, мы снова очутились на площади Петра, пользуясь тем, что здание собора на короткое время было открыто до возобновления заседания.
Вдруг разнесся слух, что папа через несколько минут должен выехать из Ватикана в приход. Путь его лежал как раз мимо того места, где мы случайно остановились, то есть опять-таки у колоннады Бернини. Долго ждать не пришлось. Из проезда появилось несколько молодцов швейцарской гвардии в полосатых желто-красно-синих мундирах.
Опустились на одно колено, ударили раза три древками алебард по камню мостовой.
Автомобиль первосвященника выехал медленно, обычный, черный.
В окошке мелькнуло бледное полное лицо того, кто за время своего короткого правления демократическими своими тенденциями и особенно приверженностью делу мира снискал уважение и за пределами католических кругов. Показалась холеная старческая рука и благословила стоявших в проезде.
А вечером того же дня мы были свидетелям и незабываемого зрелища.
Ч2сов в девять, уже в темноте, поскольку был конец октября, мы подъехали к
Капитолию, нимало не подозревая, что случай доставит нам еще одно редкостное впечатление католического Рима.


Капитолию, нимало не подозревая, что случай доставит нам еще одно редкостное впечатление католического Рима.
К площади Капитолия, на которую выходят фасады зданий, возведенных самим
Микеланджело, где посередине мозаичной звезды возвышается бронзовая конная статуя императора-философа Марка Аврелия, ведет мраморная лестница - в машине въехать


на Капитолийский холм нельзя.
В правом от лестницы здании окна ярко освещены: в этот вечер у мэра Рима прием в честь участников Вседенскоrо собора. Мы об этом р анее не знали.

15*

228
С. ШЕРВИНСКИП

Вскоре на площади появились какие-то юноши в обтягивающих черных костюмах с жердями-факелами в руках.
И н ачалась фантасмагория.

Юнсши стали быстро пробегать вдоль парапетов и балюстрад; вот их длинные тени замелькали над карнизами, у самых кровель и еще выше - и всюду зажигались р анее нами не замеченные плошки. Вот факелы взметнутись около мраморных колоссов

с конями по обеим сторонам лестницы - гиганты озарились желтоватым пламенем.
Не прошло и нескольких минут, каJ< плошками заполыхали все архитектурные линии микеланджеловских зданий до самого верха, до венчающей центра:1ьный дворец башни со статуей Ромы, богини города и его олицетворения.
Вот когда можно было оценить все волшебство живогс, огня. Никакие электрические эффекты не в силах заменить этого трепещущего, движущегося от малейшего коле· бания воздуха пламени, этого теплого, непостоянного, таинственного в своей изменчи· вости жеJJтого света, обливающего мраморные ступени и мраморные фигуры и скользящего по бронзовому лицу державного философа.
Мы как зачарованные глядели на загоревшийся живыми огнями Капитолий, но

тут же пришлось перекинуть внимание в другую сторону: к лес1нице стали подкатывать машины приглашенных.
Епископы выходили из машин и медленно поднимались по ступеням.
Всякий л19битель театра, всякий ценитель архитектуры понимает, что значит величественная лестница, по которой всходят человеческие фигуры. И какие фигуры!
О11ять перед нами колыха,1ись фиолетовые шелка, опять поражали коричневые, лимонные, черные лица азиатских и африканских князей церкв11. Долго одни за другими всходили они на Капитолий.


Прием еще не начинался, и гости вольными группами толпились на площади.
Наплывы пламени и черные тени превращали их в фантастические образы какой-то еще не сочиненной оперы. И казалось совсем невероятным, что это не опера, не композициᔍ художника, а жизнь - пусть уходящая, но еще не ушедшая.
Впечатление было настоJᔐько сильным, что на некоторое время устранило все дру· гие и даже помешало рассудку сорвать сразу этот фантастический покров с подлинной сУ,Щности развернувшегося перед нами зрелища. Итальянцы говорили нам, что подобное можно увидеть разве лишь один раз в столетие.
'Но возвращаюсь в год 1964-й.
В идеть риыского папу не так уж существенно, но все же это рᔎдкость. Н ам по· везло и в этот приезд, а ведь туристы из далеких стран, чтобы увидеть наместника
Петра, иᔶ-:огда тысячами устремляются в какой-нибудь отдаленный городок, куда он отправляется в паломничество.
Итак, мы в первомайское утро оказались в соборе святого Петра.
Едва мы вошли в это грандиозное, но почему-то не кажущееся грандиозным здание, как были поражены не свойственными храму звуками: под классически холодными, блещущими великолепием сводами как раз в этот момент разразились «бурные аплодисменты». Они заполнили своим плеском всю неимоверную по масштабам внутренность собора; впрочем, аплодисменты в соборе Петра не новость, о них говорил еще Золя в своем «Риме». Невольно вспоминается античное «p1audite quirites».
Мы заметили, что взоры всех устремлены к бронзовой сени на главном перекрестьᔏ собора. Это папский алтарь, творение все того же Бернини. На алтаре - свечи, перед алтарем спиною к свечам среднего роста человек, видимо епископ, что-то произносит перед микрофоном.


- Это папа! Это папа! - вдруг вскричала наша римская руководительница.
Она была в подлинном восторге. Оказалось, что эта девушка лет под тридцать, живя всю жизнь в Риме, никогда не видела папу - и вдруг посчастливилось. Надо же было для этого попасть в группу советских туристов.
Павел VI выступал не в торжественном облачении. какое было на неы во время только что окончившегося богослужения; он уже сменил его на свою обычную «мозет· ту>> - шапочку вроде тюбетейки - и белую «столу», род епитрахили. Толпа слушала.

как один человек_.

В ГЕНУЕ, В РИМЕ
229

Папг говорил на тему труда, это была первомайская проповедь, скорее речь.
Но неужеш1 Меж.1ународн:,1й день трудящихся так-таки прямолинейно празднуется 110;1 сенью святого Петра?
Нет, у католического руководства нашелся выход: день Первого мая - это одновременно и день памяти Иосифа, мужа Марии, назаретского «artigiaпo» - плотника. как обычно переводят это слово. Папа только что отслужил мессу в честь святого ремесленника. Иосиф - официально патрон всех трудящихся.

Кстати сказать, католическая церковь приспособила святых к каждому трудово-. му цеху - средневековые связи земного и небесного поддерживаются и в середине

ХХ столетия.

Известно, что из двух благочестивых сестер, к которым иногда приходил Христос,
Мария предавалась душеспасительной беседе, а Марфа хлопотала по хо3яйству,- так вот Марфа и была избрана авторитетным решением церкви в патронессы содержателей: гостиниц, стало быть, в нашем современном контексте и ресторанов и кафе - не хваᔑ тает только ночных клубов, где кухня тоже не на последнем месте.


У суетливого племени газетных работников есть тоже свой покровитель - святой
Франциск Салезский, не знаю, по какому признаку сначала причисленный к лику святых, а потом к суетному цеху корреспондентов.
Святая Франциска Римская - патронесса автомашин. Именно ее призывают, когда перед зданием Колизея происходит
«освящение автомобилей».
А про святого Иосифа папа так и сказал на одном из первомайских приемов представителям автомобилестроительной компании «Фиат»:
- Как будто сам святой Иосиф сияет над этим священным собранием ...
В Назарете, где на рубеже двух эпох плотничал Иосиф, сейчас существует маленькая 11асовенка, сооруженная в его память,- один итальянский журнал дал недавно ее фото, а рядом поместил статейку о современном кино.


Расслышать речь папы я не смог. Я прочел ее потом в «Оссерваторэ романа». Папа заверял трудящихся в понимании церковью их тяжелой жизни, предлагал «слово веры» в качестве «социальной поддержки». Он констатировал, что мысли трудящихся все более уклоняются от религии, называя это по привычке <<Искушением». Он сетовал, что впечатление от разочаровывающегося вu всем современного трудящегося «тяжко, как свинец».
Говорят, что Павел VI - аскет. Возможно. Bu всяком случае у него хватает решительности· трезво и мрачно характеризовать положение трудящегося католика в Ита-. лии. Однако девиз «ага et Jabora» остается в силе.
Если б не искусство гипнотического воздействия на массы, трудно было ·бы предᔒ ставить себе, что думает, слушая папу, стоящий слева от меня рабочий человек, взобравш ийся с ногами на скамью для делегатов собора, вскинувш11й на плечи своего мальчонку, и почему он так истово рукоплещет пессимистическому оратору в первосвященнической столе.
Папа 3акончил, под аплодисменты сошел с алтаря, скрылся из виду. Однако через несколько минут мы снов& увидели Павла VI, на сей раз совсем близко. Его несли на уровне голов в золотом кресле с округленной спинкой. Он бледно-смугл, худощав, qep• новолос, весь в белом. Для папы он еще не стар - ему шестьдесят семь лет.
Проплывая мимо нас в кресле, папа не благословлял толпу. Он поднимал обе руки и легко потрясал ими в воздухе, приветствуя народ, поздра вiяя его с празд•


н иком.
На ош•ой из множества фотографий, отражающих ватиканскую жизнь, он таким же светским жестом приветствует собравшихся на Фиумичино перед его отлетом в Святую землю. В тот день было ветрено, папа любезно предложил тогдашнему премьеру Сеньи и другим высоким лицам надеть шляпы. Но никто не надел. П апа улетел на «белых крыльях в страну И Есуса» и вскоре был сфотографирован за молитвой в своем «салончино» в ДС-8, делающим девятьсот километров в час.
А рядом с папским воздушным кораблем на бельеᔓ крыльях и с ватиканским гербом н а фюзеляже неслись, по два с каждой стороны, реактивные самолеты итащ,янских

230
С. ШЕРВИНСКИИ

ВВС. В другом самолете мчались следом сто тридцать четыре журналиста, из них нескол;,ко свяшенников, захвативших с собою походные алтари.
С тех пор энергичный Павел VI еще не один раз покидал предеды Европы - перелетал океан, чтобы произнести речь на заседании ООН, посетил Индию.
Но вернемся в собор.
Когда папу наконец унесли, в храме началось довольно беспорядочное движение.
Мимо нас сквозь толпу протискивалась группа юношей в голубом. Это ᔉюJюдые спортсмены. Папа должен был зажечь для них факел, им предстояло нести его за се:.1ьсот километров в свою спортивную капеллу.

Сочетание церковности, с которой в Италии встречаешься на каждом шагу, и с•Jвременности в ее самых светских формах не может не вызвать улыбки. Их эстетическое и ассоциативное расхождение кажется неразрешимым. Все же старина и модерн уживаются в своем неестественно;11 симбиозе. Я однажды подошел спросить дорогу к двум монахам, босым и во власяницах, а потом увидал, как они сели в машину и один из них оказался за рулем.
Впрочем, это явление повсеместное. Даже в исконно религиозной Испании ухитряются теперь молиться в архисовременных угловатых капищах.


Когда после отбытия папы мы выходили из собора, мы шли и мимо придела, где стоит «Пиэта» Микеланджело. В прошлый приезд мы видели прославленную группу на своем месте, теперь ее заменил гипсовый слепок. Подлинная «Пиэта» была отправлена в Америку, в Нью-Йорк, на Международную выставку - украшать павильон Ватикана.

Великие произведения искусства следует, конечно, перевозить в другие страны, нельзя, чтобы целые народы были лишены возможности их созерцать. Но что-то грустное есть в этих отрывах от привычной почвы. К лучшим созданиям человеческого гения относишься как к вечно живым существам, совершаемое над ними насилие воспринимается как нечто кощунственное.

В итальянской прессе можно найти подробности отправки «Пиэты» за океан.
Потревоженная со своего места группа была вынесена на соборную площадь, где ее поместили в светлоокрашенный контейнер, водрузили на грузовик. На каждой стороне контейнера крупная надпись: «Пиэта».
Странно представить себе лицо Микеланджеловой мадонны, склоненной над мертвым сыном,- такое красивое, мужественно-скорбное лицо - в тесноте и темноте контейнера. В этой одиночной камере отправилась святая Мария в Новый свет, где ее наряду с консервными банками и зубоврачебными аппар атами будет оглядывать любопытная выставочная публика.
Сначала повезли «Пиэту» по Дороге солнца в Неаполь, а там погрузили, как всякий груз, на белоснежное, новенькое судно «Кристофоро Коломбо» - мне удалось видеть его в генуэзском порту. Это лучшее судно итальянского гражданского флота - в самом деле превосходное.
А в Нью-Йорке для «Пиэты» было уже приготовлено на выставке обширное помещение вроде огромного алькова, довольно безвкусное, с дешевыми эффектами освещения.


По случаю отплытия «Пиэты» в Америку В атикан выпустил особые почтовые марки различного достоинства - более дешевые с лицом Павла VI, подороже - с ликом мадонны. Эти марки должны были иметь хождение до 31 октября 1 965 года, но стоит ли всему этому удивляться, когда в Риме существует фирма «St Рао!о film», принадлежащая «Обществу святого Павла»?
Когда мы выходили из собора, шел дождь, несильный, весенний. Что-то есть особенно привлекательное в сочетании дождевой сетки и мокрой мостовой с архитектурой римского барокко, с его темными фасадами и неспокойными статуями.
В такой же серый день - а может быть. и в тот же день, ведь темпы туризма заставляют подчас путать дни - были мы наверху. у церкви Санта Тринита деи монти
(Святой Троицы нагорной) . От нее под гору, к Пьяцца ди Спанья, ведет знаменитая лестница, нрозванная итальянцами царицей лестниц. Под ее многоступенчатыми барочными изгибами обычно торгуют цветами.

В ГЕНУЕ, В РИМЕ
231

В пору н ашего тогдашнего посещения Италии в ряде мест происходили выставки

цветов. При нас уже открылась выставка в Турине, во Флоренции только подготавливалась. Более южный Рим опередил ф,1оренцию. Лестница Тринита деи монти была превращена в целый водопад азалий. Оставляя достаточно широкий проход пешеходам, тщательно подобранные азалии, все одного цвета - малиново-розовые, пенились в своем необозримом изобилии. Конечно, это было редкое по красоте зрелище, но я не мог не пожалеть, что цветы скрывают архитектурные формы царицы лестниц.
По ступеням вверх и вниз бродили группы японцев, немцев, поляков - в этой разноязычЕой толпе !{аждый малс обращал внимания на другого, все бы.ᔔи приобщены к беспокойному и восторженному племени путешественников.
Среди м алиново-розовой пены спустились и мы на площадь - опять-таки к фонтану Бернини, к так называемой «Ладье», где затейливость уже обертывается нелепостью.


Писать об общеизвестных памятниках
Рима, о его художественных сокровищах незачем - о них н аписаны целые библиотеки. Все же поделюсь отдельными впечатлениями.
Сан Пиетро ин вИнколи - святой Петр в оковах - скромный сравнительно храм со строгими колоннами внутри. В нем - Моисей
Микеланджело и кандалы апостола
Петра. Эти кандалы прислала в подарок папе Льву I императрица Евдоксия - церковь была построена ради их хранения в 442 году. В их подлинность меньше всего верят, конечно, сами служители церкви, что не мешает им рассказывать, будто их разорванные звенья «чудом» спаялись.

А ведь именно к этим железкам, то есть к памяти бедного иудейского пропагандиста, распятого вниз головою, век за веком стекались народы, от нищих до королей.

Рядом с кандалами, у стены справа,- надгробный памятник папы Юлия 1 1 : Сан
Пиетро ин винколи был приходским храмом Юлия, когда тот был кардиналом. Не здесь, а на самом наивиднейшем месте в соборе святого Петра - в том, ватиканском,- мечтал воздвигнуть себе гробницу этот человек, претендовавший стать «хозяином и повелителем мира». Он заказал ее Микеланджело в 1 505 году, за восемь лет до своей смерти.
Но громадное сооружение не было осуществлено. А потом дело обернулось так, что гробницу поставили не там, где могила апостола, а возле его цепей, в уединенном Сан
Пиетро ин винколи.
Из многочисленных статуй, предназначавшихся для гробницы, здесь три: Моисей и - изваянные не самим Микеланджело - Рахиль и Лия. Некоторые считают, что в грозном образе Моисея художник отразил неукротимый дух заказчика.


Но какая катастрофа человеческого тщеславия! Н ижний ряд пристенной композиции, где в середине Моисей, еще богат, хотя и неизящен. А выше - чуть ли не прямое издевательство над волей величайшего из честолюбцев Ренессанса. Жалкая фигурка
Юлия II лежит как-то бочком на своем слишком высоко вознесенном ложе,- бородатый мужичок, словно хворый и, главное, никому не нужный. А еще выше - выхолощенная схема архитектурной декорации, художественная «отписка».
И наконец в качестве трагикомического постскриптума: Юлий здесь никогда и погребен-то не был - его прах был обнаружен под плитами ватиканского собора святого Петра в
1926 году.
О росписях Микеланджело в Сикстинской капелле и Рафаэля в апартаментах папы знает каждый культурный человек. Они изучены до деталей. Мы осмотрели их бегло.
Они прошли перед глазами как видения. Осталось счастливое сознание, что эти творения вот и сейчас, когда я пишу эти строки, там, на своих местах, во всем своем величии.

«Страшный суд» Микеланджело теперь подсвечивается. В наше время подсвечивание применяется широко и у нас и за границей. Большой театр, Колизей, Нотр-Дам нравятся публике в таком приукрашенном виде. Но в электрическом освещении, скажем,
Колизея есть что-то непочтительное. Колизею все-таки лучше безмолвствовать при луне

и звездах, даже просто в темноте. Американцам, которые составляют сейчас наибольшую и наивыгоднейшую часть посетителей Рима, это, конечно, нравится.

232
С. ШЕРВИНСК:ИП


232
С. ШЕРВИНСК:ИП

Однако все сказанное не относится к «Страшному суду». В данном случае подсвечивание применено не ради эффекта, а для помощи зрителю, и применено тактично.
Сикстинская капелла плохо освещена, фрески ее стен и плафона трудно разглядеть. При подсвечРвании «Страшный суд» раскрывает многие свои тайны - кроме глаsной, тайны титанической силы создавшего их человека.
Сцены «Страшного суда» при слабом освещении казались лишь запутанными узлами, сгустками, гроздьями человеческоii плоти - причем грешников легко было спутать с праведниками,- теперь, при достаточном свете, обрели разграниченное бытие и окружающее пространство. Все эти скопления фигур движутся, возносятся и 1-шспровергаются в бездонном голубо;ч небе. Этот густой голубой цвет, как известно, не первона  ч альный. Иные считают, что его теперешняя голубизна неудачно сочетается с благородно-сдержанным общим сероваты:11 колоритом плафона. Мне этого не показалось, я был благодарен электричеству за обнаружение воздушного объема.
Человек господствует в росписях Микеландже.ᓴо - об этом знаешь заранее, но впечатление все же поразительно. Обнаженный Христос поднимает мускулистую длань штангиста. К: нему - так подчиненно, так второстепенно - приникает молодая мадонна, вся уже изогнутая едва нарождающ!с!мся маниеризмом. Говорят, что Микеланджело намеревался и мадонну изобразить обнаженной, но даже ренессансная светскость пац не могла с этим примириться и не позволила.
А над всеi'1 этой массой нагих тел (немногие ткани были приписаны позже учеrшками м астера ) выступают вперед голые ноги гигантского пророка Ионы, молодого раба

с лицом не стольк:о вдохновенным, сколько вызывающим. Ноги Ионы опираются как бы


с лицом не стольк:о вдохновенным, сколько вызывающим. Ноги Ионы опираются как бы

на весь страшный суд, фигура его доминирует - то был век Человека, то был Рим Юлия.
Саваоф носится по плафону Сикстины тоже в человеческом облике. Лицо у него даже индивидуально. Это человек, решивший организовать первозданный хаос. Бог творит с энергиеif хозяина. Так мог бы создавать вселенную сам Микеланджело. Так он и создал с напряжением, едва постижимым, мир своего искусства.

Из Сик_стинской капеллы мы непосредственно перешли в «Станцы» Рафаэля. Гармония его желто-голубых, светлых композиций неопровержима. В них - закон самой природы. Они еще не потревожены нервозностью барокко. Но создатель умилительных женских образов даже рядом с Микеланджело заявляет о себе как о великой мужественной силе, только силе приемлющей, а не протестующей. Я долго и как-то по-новому вглядывался в мощные образы простых людей на малопопулярной фреске «Пожᔕр в Борго». Иногда приходится слышать, что произведения Р афаэля сохраняют в наше время лишь познавательный интерес. Откуда подобное отношение?
Сейчас, когда я полон впечатлений от «Станц», я с боязнью спрашиваю: неужели это оскудение душ?

Из Рима мы улетели тотчас после посещения Сикстины, насыщенные впечатлениям1-: на всю жизнь.

V·
1

К 800-летию со дня рождения
Шота Руставели

С ИМОНЧИКОВАН И

*

ПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ


Автор этой статьи - недавно скончавшийся грузинский поэт Симон Чиковани, без чьих стихов и поэмы «Песнь о Давиде Гура;,шшвили» нельзя составить верного представления о грузинской поэзии - и шире - полного представления о советской поэзии вообще.
Поэзия Чиковани - живописная, образная, одухотворенная живой и значительной
.иыслью,- поэзия философская по своел1у складу. От этого свойства неотъемлемо и другое - присущее
Чиковани острое чувство истории. Каждое явление или событие существует для него не в моментальном его состоянии, но соотнесенное с движением во времени. История для него - не отдельная область знания, а ключ к пони1>tанию действительности как звена исторического процесса.
Историю - и прежде всего грузинскую - Чиковани знал увлекательно, точно, подробно. И не только по летописям и книгам. В молодые годы он пешко1t1 обошел всю
Грузию, побывал в самых удаленных, труднодоступных местах. И об исторических паÎ
1>1ятниках рассказывал с такой очевидностью, словно не поэзия и даже не история, а историческая география Грузии была его действительной специальностью. При этом он жил и дышал сегодняшни,и днем, с увлечением вникая в его дела и заботы. И если знакомство со стихами современного талантливого поэта вызывало в нем интерес и к личности, и к судьбе его, и к характеру, и к поэтическим замыслам, то творения великих писателей прошлого, их жизнь, образ, их поэтический подвиг составляли особую часть души Чиковани. В прославленных произведениях, известных чуть ли не каждому, он улавливал не за,иеченные другилш достоинства и умел прочесть вещь по-новому. Этому помогало в немалой степени и то обстоятельство, что Симон Чиковани постоянно был в курсе последних достижений исторической и литературной науки u поддерживал гипотезы, даже самые смелые, если только чувствовал в них присутствие историческоii правды.
Поэму Руставели «Витязь в тигровой шкуре» он знал досконально и всегда гово-- рил и писал об этом творении с присущим ему блеско,и.
.
·


.
·
Предлагаемая вни1>tанию чита-телей статья С. Чиковани (она печатается с небольшими сокращениями) посвящена символике образов в поэме Шота Руставели.
]u[ елью этой статьи является выя"иение внутренних духовных коллизии «Витязя в тигровой шкуре», а также краткая


, характеристика художественных особенностей поэмы. Очерк этот призван коротко ознакомить читателя с художественной структурой «Витязя в тигровой шкуре» и выявить общественный характер его замысла. Главная наша задача - показать, что обусловило то великое моральное и эстетическое влияние, какое поэма оказала на грузинскую латературу последующих веков и на духовную жизнь грузинского народа в целом.

И. Аидронанов.

Давид Гурамишвили считал, что стих, подобный руставелевскому, впос.1едствии не удава.1ся никому. Начиная с XIII века
«Витязь в тигровой шкуре» стал более любим народом, нежели Ветхий и Новый завет, которые ученые-монахи древних веков так превосходно переложили на грузинский язык. Поэму Руставели было приятнее слушать, чем песнопения, м астерски сложенные гимнографами.
Приключения
Тариэ.1а оказались ближе народу, чем жития святых,- блес гяшие образцы грузиис1юй агиографии. С гпубоко содержательными и звонкими сr1юками Руставели не

234


234

могли соперничать даже виртуозные по форме творения
Чахрухадзе, а размеренные, проникнутые христианским духом оды Шавтели не входили в сознание народное с такой силой.
«Витязь в гигровой шкуре», несмотря на свой широкий интеллектуальный горизонт, поэтическую сложность и отточенность, сохранился в памяти простого народа, не говоря уже о том, что грузинские поэты -
Арчил, Нодар
Uицишвили,
Теймураз
I,
Вахтанг VI, Давид Гура ᔖrишвили, Григол
Орбелиани, Николоз
Бараташвили,
Илья
Чавчавадзс, Акакий Uеретели и Важа Пшавела - были заворожены художественным мыш.ᔗением
Руставели и поэтическим накалом его стиха. Вместе с народом писатели земли грузинской провозгласили творение
Шота
Руставели сокровищницей поэтической мудрости, а его самого - основоположником грузинского стиха. «Я - основа стихотворства» - такие слова вложил в уста Руставели Арчил в своей поэме, определив тем самым неизмеримое его значение в развитии грузинской поэтической культуры.
В поэме читатель почувствоваq тончайшие движения человеческой души, услыхал песнь земной жизни, гимн дружбе, любви и мужеству. Поэт поставил любовь к ближᔘ нему выше любви к богу и утвердил в грузинской поэтической мысли новые устои гуманизма, человеко.ᔙюбия. Таким образом, эта книга всегда пробуждала в народе высокие, благородные чувства, она сделалась наставником, благозвучно проповедующим нравственное возвышение, воспитывающим художественный вкус. Вплоть до ХХ века
«Витязь в тигровой шкуре» входил обычно в приданое невесты и сообщал особое очарование вступлению молодой девушки в семью мужа. Жених с большой гордостью принимал под свой кров девушку с таким


бесценным приданым. Надо думать, что в семье книга эта была источником духовного богатства, показателем высокой эстетической культуры ее членов.
Книга была как бы движущейся академией. Если мы вспомним стариков, которых еше застало наше поколение, и состязания их в чтении поэмы на память, их споры вокруг афоризмов Руставели, всем нам станет еще яснее, чем являлась поэма на протяжении векоЕ Б духовной жизни народа.
Большинство руста велевски х афоризмов так прижилось в народе, что часто забыСИМОН ЧИКОВАНИ

вается их автор, и слушатель воспринимает их как народную мудрость. Особую любовь заслужили три высказывания
Руставели.
Эти три поэтические сентенции, оставленные автором как завещание, известны повсюду.
Вот они:
«Возвышает человека лишь любовь», «Кто друзей себе не ищет, самому себе он враг», «Лучше славная кончина, чем постыдное спасенье». В самом деле, все движение повествования в поэме не что иное, как сюжетное развитие названных строк, их художественное обоснование, проповедь этих трех заветов, исполненная с несравненным м астерством. Вооруженная такими идеями, поэма выдержала монгольское нашествие, набеги
Тамерлана,
Шах-Аббаса и Ага-Магомет-хана, разгромы и поражения, феодальную смуту; она навечно осталась в памяти народной, чтобы донести до сегодняшнего читателя духовные устремления человека, жившего на рубеже XII-XIII веков, как первый отзвук раннего Ренессанса.
Руставели умел живописать человеческие

переживания чарующими красками, с несравненной музыкальностью. Поэт обладал десницей мастера, равной кисти мастеров
Ренессанса; под рукой у него была палитра, подобная палитре венецианских художников, и игра красок и сочетания цветов в поэме беспредельно разнообразны и неисчерпаемы.
Поэтика и художественное мышление Руставели глубоко самобытны

и национальны. Поэт метафорически передал в поэзии раннюю историю
Грузии,


и национальны. Поэт метафорически передал в поэзии раннюю историю
Грузии,

отдав дань своеобразной ро'lантизации своего времени. Как искусный ювелир, отшлифовал он поэтическую картину, заставил грузинское слово заиграть на солнце всеми цветами. Это великое искусство слова, как мы сказали, поэт использова. для

выражения высоких и с.ᔚожных чувств.
Любовь и дружба в поэме показаны с

вдохновенным волнением и изображены с неслыханным дотоле поэтическим мастерством. И народу поэма справедливо казалась гимном любви, дружбе и геройству.
Грузинский народ отождествлял личность
Руставели с рыцарем - носителем этих трех

качеств.

«Возвышает человека лишь любовь», сказано в завещании двтандила. И действительно, любовь в поэме - основной стержень человеческой мысли, двигатель

всей духовной жизни че,ᔚовека.

ПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ

Любовь в поэме связана прежде всего с именами Тариэла и Нестан. Тариэла автор облачил в тигровую шкуру, откуда и название поэмы - «Витязь !.' тигровой шкуре». Эта художественная деталь достойна пристального внимания. В нешний облик главного героя определил внешний и внутренний характер произведения.
В «ШахНаме» у Рустама на могучее тело накинута шкура тигра, которая служит панцирем воину, вышедшему на бой; в античных мифах «божественного Париса» (образ которого является символом любви и страсти) при первом его появлении украшает плащ из шкуры пантеры или тигра; Язон, явившийся в Колхиду, тоже облачен в тигровую шкуру. Очевидно, шкура тигра в античности символизировала доблесть и страстность, но в «Шах-Наме» и упомянутых греческих легендах облачение героев не несет такой художественной и смысловой нагрузки, как в грузинской поэме.


В творении
Шота Руставели тигровая шкура - метафорический образ, символ мужества и любви, а для
Тариэла это не только напоминание о красоте возлюбленной, но и отражение многоцветной природы. Когда Тариэл видит разгневанную Нестан, она напоминает ему «на выступе утеса громоносную тигрицу», а после исчезновения
Неста·н эта картина-метафора остается в памяти миджнура, и Тариэл представляет возлюбленную «громоносной тигрицей». Чувствуя вину перед любимой, он облачается в тигровую шкуру, которую отождествляет с красотой девушки, чтобы ежедневно иметь ее перед глазами и терзаться мыслью о потерянной возлюбленной.

Образ пламенной тигрицы сходен с девою

моей,
Потому мне шнура тигра из одежд всего

милей1.-

говорит витязь. Автор и герой этим сравнением рисуют нам Нестан как часть природы, отблеск нетленной ее красоты.
К природе бежит отчаявшийся Тариэл, и в ней ищет он образ своей любимой. Он

облачается в шкуру тигра и ие расстается

1 Ш о т а
Р у с т а в е л и.
Витязь в тигровой шкуре. Перевод Н. Заболоцного. Гослитиздат. М. 1962.
Все цитаты из поэмы - по

этому изданию.

235

с ней, как с собственными военными доспехами. Этим он как бы оправдывает слова Руставели об обычае миджнуров:

У влюбленного миджнура свой единственный

закон:

Затаив свои страданья. о любимой грезит он.


У влюбленного миджнура свой единственный

закон:

Затаив свои страданья. о любимой грезит он.

Как неоднократно отмечалось, Шота Руставещr - поэт необычных метафор. Метафора для него не только украшение стиха, она - способ и средстኄо понимания действительности, оружие проникновения в тайны мира. Шкура же тигра - образ красоты возлюбленной -одновременно является символом многокрасочности и р азнообразия мира. Тариэл с.ኀовно ищет в природе отклик на свои переживания.
Облаченный в тигровую шкуру витязь поверяет свою сердечную боль метафорически увиденной природе, и в душе его рождаются неожиданные мысли и видения. В результате этих странных видений Тариэлу начинае1 казаться, что он сливается с прелестью Нестан, и метафора становится неразлучным спутником его души, своего рода путеводителем для Тариэла.
Художественное содержание образа тигровой шкуры в поэме постепенно развивается, становясь основой драматического развития повествования. Так рождается один из самых замечательных эпизодов - схватка
Тариэла со львом и тигрицей. Однажды витязь увидел льва и тигрицу, играющих друг с другом, но вскоре лев начал преследовать тигрицу. Тариэлу не понравилось такое отношение льва (рыцаря) к возлюбленной, и он убил его. Красота тигрицы тотчас напомнила ему любимую, и ему захотелось поцеловать ее: «Я искал ее лобзаний ради той, кого любил». Так мир метафоры стал реальным миром. Тариэл захотел приласкать зэеря, но тигрица начала сопротивляться.

Ничего не мог я сделать с тварью той

неунротимой,

Я ее ударил оземь. гневом яростным

палимый.

И припомнил я внезапно, нан я ссорился с

любимой,

И едва в тот миг не умер от тоски

невыносимой.

Носитель рыцарских черт и нравов -
Тариэл не потерпел дурного обращения льва с возлюбленной, но спасенная им тигрица не поняла сердечного порыва витязя, и разгневанный герой убил ее. Тогда

236


236

.же он вспоминает о невольно погубленной им Нестан и впадает в отчаяние. Из мира, созданного воображением, он возвращается в горькую действительность. Таким образом, автор обрисовал духовное волнение, тревогу, увиденные Тариэлом в природе и пережитые им еамим. Как легко поймет читатель, этот случай представляет развернутую метафору и напоминает о прежнем раздоре между Тариэлом и Нестан.

Описанные два случая (происшедшее в действительности реальной и :-1етафорической) объединяет сокрытый знак равенства.
Каждое явление действительности предстает и как отклик бытия природы, его своеобразное эхо. То, что красота прир-оды

и прелесть Нестан взаимосвязаны, Тариэл осознавал и прежде, витязю Нестан всегда t<азалась частью природы, и он пустился в скитания, - чтобы там найти след возлюбленной и обрести покой на лоне природы.
Кажущуюся ему двойником Нестан шкуру тигра он сделал своей неизменной - одеждой и таким образом словно растворился в природе. _«!! брожу, подобно зверю, там, где бродят злые звери»,- говорит нам взводнованный витязь.

Герой поэмы Низами Гянджеви «Лейли

и Ме.1жнун» Каис, из-за любви повергнутый

в отчаяние, также пускается в скитания.
Он потерял всякую способность к действию, и ничто не может вернуть его к жизни. Тариэл в отличие от Каиса пото:vኣу и

об.1ачижя в тигровую шкуру, что .JIЯ него она - IIамять о любви и в то же вреኤrя

сюቯвоп отваги и доблести. Правда, и Тариэл часто теряет надежду, но еቮ1у нужен

,1ишь небольшой топчок, чтобы вернуться к жизни и обрести готовность к подвигу. Он не беспомощный созерцатель, а борец за будущее, личность активная, выразитель внутренней динамики природы. Каждому появлению Тариэла облачение его придает необычность и вызывает удивление других действующих лиц. Остальные герои поэмы почти сразу покоряются ему и становятся исполнителями его воли.


Ta!j: же, как не спокоен и мятежен сю1 мир, так же взволнован и неукротим Тариэл. Природа не смог.1а успокоить витязя, пустившегося в скитания, ибо краса природы - Нестан - заключена
Օ
Калжетской крепости
1-1 томится в пленv у зnых
CИJl, слов но «луна, драконом проглоченная».

Ct!MOH ЧИКОВАНИ


Итак, тигровая шкура в поэме является двойником Нестан и символом всей приро· ды, она - повторение образа возлюб.ኀен ной, а также непостижимой красоты натуры. Ав·
·тор как бы охватил этим символом все содержание поэмы, превратил ее в поэтиче· ский образ всего произведения.
И внешний фон описываемых событий, и внутренний мир героев поэмы, подобно тигровой шкуре, красочны и солнечны.
Солнце заливает вселенную, расцвечивает землю, подобно пестрому облачению Тариэла. Ночью небо усыпано звездами, а днем весь мир играет и переливается под лучами солнца. Такая красочность нужна
Руставе.1и, чтобы любое событие - трагическое или драматическое - изобразить на фоне мира, осиянного со.1нцб1, показать злоключения влюбленных в органической взаимосвязи с природой - носительницей животворных красок. Сам драматический сюжет так освещается животворящими лучами, что не теряет оптимистического звучания. В самом деле, ни в одной поэтической сцене, даже выражающей отчаяние, автор не лишает мира солнечности. Выб· ранные поэтом страны - И ндия и Аравия,- страны метафорические, f!бо для развития любовного повествования автору нужны экзотические края с яркими, зной· ными красками. Из поэእ1ы изгнаны темные ночи, дождливые дни, печаль в природе.
Яркое солнце неизменно сопровождает героев.
По утверждению лексикографов, слово
«цвет» в ПОЭ).Iе употреб,1яется в значении образа, рода, подобия и соответствия. Это слово и его многочисленные вариации встречаются в тексте до пятидесяти раз.
Действительно, в поэме слово «цвет» используется и в смысле «образ», и в смысле
«подобие», но чаще оно употребJlяется в том же значении, что и в современной гру· зинской речи.
В значении
«краска»
(«окраска») и вообще зрительного образа слово это употреблялось еще в древнем грузинском языке. Его семантическое значе· ние со временем не изменилось, и в поэме это слово употребляется в его сегодняшнем значении чаще, чем это представляется некоторым исследователям. В эпоху Руставели чисто живописное значение этого слова было чрезвычайно распространено.


В
«Висрамиани» оно употребляется в том же значении. Об одном герое там сказано: «От тяжкой обиды цвет его лица стал шафран·


·ным». Таким образом, в поэме Руставели слово «цвет» сп.1ошь да рядом обозначает
«краску» или же служит для определения оттенков драгоценных камней.
В «Витязе» мы наблюдаем слепящую игру самоцветов, виртуозное сочетание краСОJ( и мастерское владение цветом. В поэтических картинах
Руставе,1и чувствуется особая любовь к живописи, увлечение колоритом. Картииы, нарисованные поэтом, многоцветны и перекликаются с краскам·и, запечатленными на тигровой шкуре, и со всем колоритом природы. Через посредство драгоценных камней - изумруда, бирюзы,
·рубинов, яхонтов и других самоцветовв поэму врываются синий, голубой, зеленый, белый, красный и желтый цвета - то существующие независимо друг от друга, то сливающиеся в яркое сияние. Это ж ивописное видение мира пленяет читателя и дает ему уверенность, что добро непременно победит. Распределение цветов в поэме и весь ее живописньтй ко.1орит основаны на гамме цветов, отраженных на тигровой шкуре, и потому поэма
Руставели представляется нам в первую очередь своеобразной симфонией красок.
Созданный поэтом мир, расцвеченный подобно шкуре тигра,- показатель его оптимистического мироноззрения.
Если в творении
Гомера щит
Ахилла - символ частей, составляющих мир в представлении тогдашних людей, то в творчестве Руставели шкура тигра - метафорическое изоб-
. 13ажение мира, исполненного животворящих красок. Как уже было ·сказано, метафоричность одежды
Тариэла - одновременно двойник красоты Нестан и отблеск природы, отражение существующих в ней красок. Такое толкование одежды
Тариэла дает нам возможность выявить в поэме традиции античности, оно еще раз подтверждает, что философия Руставели перекликается с эллинистическим ху дожест· венным мышлением.
Таким образом, развивающаяся в недрах живой многокрасочной природы любовь


Таким образом, развивающаяся в недрах живой многокрасочной природы любовь
Тариэла и Нестан отмечена первозданной красотой. Героям свойственна непосредственность чувств, искренность ц сила переживаний. Согласно взглядам Руставе.1и только с помощью непритворной и чистой любви можно проникнуть во все уголки . души человеческой, постичь самое сокро· венное, увидеть ее красоту. Только природой освященная .ኅюбовь награждена непо-


:237

средственной,
·сильной, первозданной

красотой.
Слезы у героев Руставели вовсе не говорят об их слабости и душевном упадке.
В «Илиаде», в «Шах-Наме» и «Витязе» герои плачут, чтобы показать ту духовную энергию, которую они еще не истратили по ходу действия. Плач в поэме - показатель непосредственности и силы характера. доверившись натуре, герои этих поэм пытаются в природе вычитать закон, прокладываюший им путь в этом мире. Они любят предметы и вещи, как явления, раскрывающие характерные черты действительности.
Если Тариэл считал тигровую шкуру отражением прелести Нестан, то самой Нестан подаренная возлюбленным вуаль напоминает о милом. Нестан, изгнанная своей воспитательницей Давар и перенесшая, подобно Одиссею, множество испытаний на суше и на море, заключенная в Каджетскую крепость, не расстается с вуалью, подаренной Тариэлом. Вуаль значит д.1я нее то же, что тигровая шкура для рыцаря.

Пишешь ты. что знак любви я послать ему

должна.
Шлю ему нусон вуали, тяжкой горести

полна.
Та
.
вуаль отбита милым у хатавов. и она,

Всюду странствуя со мною, нан судьба моя

черна, -


полна.
Та
.
вуаль отбита милым у хатавов. и она,

Всюду странствуя со мною, нан судьба моя

черна, -

пишет
Нестан из Каджетской крепости
Фатьме. В послании к Тариэлу Нестан еще более нежно, интимно говорит о его подарке: «Шлю тебе кусок вуали - это чудо из чудес». Она посылает возлюбленному край вуали как память о встречах и любви, как частицу счастливой поры .ኀюбв_и.
Так герои Руставели одушевляют предметы и ищут в природе отзвук и отбеск красоты любимого существа. Ес.ኀи Тариэл нашел в природе образ, уподобш1емый им
Нестан, то для самой Нестан превыше всего в мире - солнце. Подобно философам античности, Нестан представляет солнце главной живительной силой, а любовь - высочайшим из чувств, которое исходит от солнца. Тариэл, по убеждению Нестан, неотъемлемая часть солнца.
«Без тебя не светит солнце, ибо ты - его частица»,- пишет она своему рыцарю.
Драматическое развитие чувст_ва дюбви
3Ыражено в поэ:-.1е аполне реа.ኆистически, и грузинскому поэту ие приходится поить своих героев заколдованным любовным зельем, чтобы завлечь их в. сети любви.

238

В описании любви начисто отсутствует сказочный элемент. Достаточно внешней привлекательности героев, их душевной тонкости, чтобы вспыхнуло высокое и благородное пламя любви. Когда Асмат подняла завесу и Тариэл впервые узрел Нестан, родилась завораживающая песнь любви.

Тут Асмат отнрыла полог, и увидел я на миг

Ту, чей взор нопьем алмазным прямо в

сердце мне пронин.


Тут Асмат отнрыла полог, и увидел я на миг

Ту, чей взор нопьем алмазным прямо в

сердце мне пронин.

Нестан столь же внезапно была пленена
Тариэлом.
В «Тристане и Изольде» чувство любви первоначально искусственно вызывается любовным напитком: В «Витязе» же достаточно внешних и внутренних качеств героев для того, чтобы разгорелась животворная и могучая любовь. С психологической достоверностью и реалистической простотой изображает поэт последовавшую за первым свиданием встречу влюбленных.
Для того, чтобы открыться в своей любви,
Нестан призывает к себе Тариэла. Она усадила его рядом с собой, не сводя с него глаз, но не сумела одолеть робости и, застыдившись, ничего не сказала.
После воцарившегося молчания Асмат обратилась

к Тариэлу:

«Уходи, - Асмат шепнула,- здесь с тобой

наедине

Говорить она не будет'-> ...

Та же Асмат успокаивает встревоженного Тариэла: «Пред тобой она смутилась - дева, гордая доселе, и девическую скромность предпочла в любовном деле». Спустя некоторое время Нестан собралась с силами и снова призвала Тариэла. Теперь она уже смогла высказать свое чувство и свободно заговорила с миджнуром:

«Витязь мой, - сназала дева, -я тебе при

первой встрече
Не промолвила ни слова, презирая

нрасноречье,
Увядал ты, нан растенье, от воздюбленной

далече,
Но и мне ведь подобали снромность и

чистосердечье

Знаю женщины обычно пред мужчиною

МОJ'!Чат.
Но молчать о тайнах сердца тяжелее во сто

нрат».

В приведенном лирическом монологе r e · роини Руставели утверждал человеческое достоинство женщины, ее права в любви.

СИМОН ЧИКОВАНИ

В художественной действительности, созданной поэтом, мужчина и женщина пользуются равными правами. Право первого объяснения в чувствах принадлежит женщине так же, как мужчине:

Хоть удерживала дева, с нею быстро я

простился,
Но обнять мое светило на прощанье не

решился.ˣ


Хоть удерживала дева, с нею быстро я

простился,
Но обнять мое светило на прощанье не

решился.ˣ

говорит Тариэл. Если при первой встрече смутилась Нестан, то теперь смешался и повел себя нереuштельно витязь.
Тинатин также первой открывается в любви к Автандилу. Призвав к себе миджнура, она облегчает ему признание в скрываемом дотоле чувстве: «Знаю я: в уединенье любишь ты меня одну». Грузинский народ верно истолковал и такой афоризм
Руставели: «Дети льва равны друг другу, будь то львенок или львица». Народ утверждал, что в этих строках Руставели высказал идею равенства между женщиной и мужчиной. Своеобразное раскрытие содержания афоризма Руставели дал нам в самой поэме: он возводит на аравийский престол Тинатин и тем самым оправдывает восшествие на грузинский престол дочери Георгия III - Тамар. С другой стороны, именно женщинам он дает возможность сделать первый шаг в любовной драме, им описываемой.
Не раз культ женщины в поэзии западноевропейских трубадуров сравнивали с идеей женского равноправия в «Витязе», но женщины, воспетые трубадурами, эфемерны и бесплотны по сравнению с женщинами, образы которых вылепил Руставели. Нестан и Тинатин - не просто красавицы, но активные, мыслящие героини,- они своими идеями и действиями завоевывают право на активное участие в событиях. В поэме они зачастую действуют как воители и благодаря своей мудрой проницательности играют заметную роль в управлении государством.
Женщины Руставели не только по положению своему равны рыцарям, их духовная культура также не уступает духовной культуре возлюбленных.
Согласно взглядам поэта «должен истинно влюбленный быть прекраснее светила,

.1ЛЯ него приJ1ичны ᔛ1удрость, красноречие и сила, он богат, великодушен, он всегда исполнен пыла ... »
Таким образом. красоту
4ушевную непременно
.1олжна дополнять красота внешняя, и герои поэмы предстают

ПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ

перед нами как прекрасные, гармонически развитые существа. Руставели вскрывает внутреннюю жизнь героев, как опытный


перед нами как прекрасные, гармонически развитые существа. Руставели вскрывает внутреннюю жизнь героев, как опытный

хирург. Не менее искусно рисует он и женскую красоту.
Поэт увлечен игрой драгоценных камней и самоцветы всех родов использует для создания женских портретов. Дорогими каменьями и диковинными тканями украшены в поэме образы Нестан и Тинатин. Умелым распределением света и тени поэт мастерски оживляет картину и таким образом представляет читателю предмет любви своих героев. Все это реализовано и в сцене свидания Автандила с Тинатин, в описании красоты Тинатин:

Грудь заботливо ей кутал мех прекрасный

горностая,

С головы фата спадала. тканью сладостной

блистая,

Мран ресниц впивался в сердце, словно

черных нопий стая,

Шею локоны лобзали. с плеч носа вилась

гус1·ая.

И далее:

И луна в ее блистанье проклинала свой удел.

А прелесть Нестан разлита по всей поэме подобно лунному свету, и ее красота встает как светило над всем миром, воссозданным в поэме:

«Я ее увидел носы и н е мог не подивиться.
Что могло на белом свете с нрасотой ее

сравниться!

Перед блеском этих молний потускнела б и

денница»,-

рассказывает Фридон, очарованный красотою Нестан. Раб усиливает в своем рассказе впечатление от красоты Н естан, явившейся среди мрака ночи:

«Все лицо его в тумане, точно молния

сверкало,

Это дивное виденье всю окрестность озаряло.

И хотя еэдон учтивым не старался быть

нимало,

Он склонял свои ресницы, нан агатовые

зкала».

Стыдливость и скромность тенью ресниц прикрывает лица Тинатин и Нестан, и они

оживают в поэме, как драгоценные камин в руках волшебника.
Духовный мир героев раскрыт в поэме с

помощью богатейшего арсенала поэтической образности. Часто поэт с драматической на-

239

пряженностью начинает любовную сцену, а затем переходит на лирический монолог, прибавляет тем самым новые краски к описанию вечного чувства. За лирическим монологом следует песнь героя или же общая картина мира, и так создается несравненный гимн в честь любви.


... Если в изображении любви Руставели многокрасочен и возвышен, то таков он и в характеристике дружбы героев. Удивителен тот поэтический накал, благодаря которому рождаются самые неожиданные сочетания красок и чувство дружбы является нам все в новых и новых обличьях. Получив послание Нестан и лоскут ее вуали,
Автандил спешит к
Тариэлу.
Погруженный в раздумья о судьбе друга, Автандил видит пещеру - укрытие миджнура:

Увидав вдали пещеру, он сказал: «Мой друг

любимый

Здесь живет вдали от мира, лютым

пламенем палимый.

Мой рассназ его излечит от болезни

нестерпимой.

Если ж нет его на месте, •1то я сделаю,

гонимый?»

Далее: «Громко кликал он собрата, чтоб

свое поведать дело».
Завидев друг друга, друзья «скрестили выи», «И, открывшись, роза розе слала сладостный привет».
«Сладостный привет»

(дословно «голос стал подобен сахару»)) придает встрече витязей особый оттенок.
Таким неожиданным сравнением Руставели достигает тонкой передачи внутреннего состояния героя и создает нюансированную художественную картину.

Тариэл - обезумевший миджнур, вверг· нутый в отчаяние потерей возлюбленной, казалось бы, он не в силах оказать другу особое внимание, но вспомним, как самоотверженно он сражается с недругами Фридона. А если вспомнить, с какой любовью в своем рассказе Автандилу говорит он о доблести Фридона, станет ясной верность

Тариэла в дружбе. Тариэл же говорит Тинатин:
«Твой супруг - мой брат названый», и он всегда готов подтвердить свою преданность другу. Автандил и Фридон и вовсе далеки друг от друга, но из любви к
Тариэлу они делаются преданнейшими друзьями и одинаково переживают сердечные невзгоды витязя. Дружеским союзом трех героев
Руставели побеждает зло, утверждает добро.

240


240

Мы не должны забывать, что три витязя - представители разных народов. Каждый из них гордится красотой и мощью своей державы. У Руставели с большой любовью описаны разноплеменные герои, словно самородки, вышедшие из недр родной земли. Описывая, как Автандил приве,1 друга в чувство, поэт пишет: «Тариэл очнулся, шевельнулись ресниuы - отряд пле· мени индов». Здесь Руставели не только характеризует красоту Тариэла, но и представляет ее читателю как п.1астическое выражение военной мощи Индии и силы индийского народа.
Чувства дружеские углубляют чувства патр\!отические.
У героев - сыновей разных наро.:.ов - рождается общая цель - освобождение Нестан из Каджетской крепости, уничтожение з.1ых сил на земле.
Такое изображение чувства дружбы трудно найти в литературе того времени, характеризующейся изощренным украшательство;,ൕ. И с этой стороны трудно обнаружить параллели «Витязю» как в восточной, так и в западной литературе. Правда, Тристан нашел себе друга в чужом краю, но по сравнению с дружбой, описанной у Руставели, их отношения бледны и бесцветны. Не столь совершенна и дружба Роланда с Оливером в «Песне о Роланде», ибо дружба в «Витязе» не только програ;,1ма действий и осн ова земного бытия героев, но этим благородным чувством пропитана вся поэма, являющаяся бессмертным гимном дружбе.
Руставели демонстрирует отношения своих героев в битве, любви, на пиру; их дружба значительно многообразнее и общечеловечнее, нежели братство, изображенное во французском эпосе. Объединенные чувством дружбы, герои Руставели берут неприступные крепости и грядущим поколениям завещают самоотверженную любовь к ближнему.

Надо другу ради друга не страшиться

испытаний,
Откликаться сердцем сердцу и мостить

любовью путь.-

говорит поэт, и это не просто лирический возглас идеального рыцаря, это программа действий, выработанная в результате муд· рых наблюдений над жизнью.
Как уже было сказано, дружба, изобра· женная в 11:Витязе в тигровой шкуре», яв· ляется жизненной философией Р1,ставели.
Дружба - не просто интимное чувство.