людям судили и сажали не только настоящих хулиганов, но и всех, rпо не слиш-

134
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

ком деликатно вел себя в общественных местах. Судимых было так много, что

держали и судили их под о rкрытым небом , во дворе, куда был вынесен столик и

другая необходимая мебель.

Мне по незначительности преступления дали шесть месяцев исправдома,

другие получали по году и больше.

Три дня моя мать не знала, где я и что со мной. Наконец к ней явился Гриша

Белых.

-
Не беспокойтесь, Александра Васильевна, - утешил он ее еще с порога. - Не волнуйтесь, с Леней все в порядке - он в тюрьме.

Прийти же с таким радостным сообщением в редакцию Гриша постеснялся.

В ca:vioм деле, как же так: автор книги о перевоспитавшихся преступниках и

вдруг на тебе - сидит в тюрьме. Когда у Гриши спрашивали, куда пропал Пантелеев, почему он не появляеrся, мой бедный соавтор застенчиво улыбался, краснел и говорил, что Пантелеев живет на даче.

Между прочим, «На даче» , в лазарете Ново-Знаменского исправдома, около

Стрельны, я заново написал главу «Ленька Пантелеев» .

Наконец Белых решился и , оставшись как-то наедине с Самуилом Яковлевичем, открыл ему тайну моей «дачи».

Начались хлопоты. Е. Л. Шварц сочинил соответствующую бумагу о молодом, подающем надежды, за :vrеня поручились, и 4 ноября 1 926 года, отсидев в

исправдоме ровно сто дней, н досрочно вышел на свободу. В тот же день под

вечер, позвонив из автомата Самуилу Яковлевичу, я услышал его милый, слегка

задыхающийся голос:

-
Алексей Иванович? Это вы? Ну, очень рад, поздравляю вас, голубЧИ!{.

Вы свободны? Приезжайте ко мне!

Когда приезжать?

-
Сейчас. Прямо, не откладывая. Вы можете?

Не заходя домой, я сел в трамвай и поехал к Таврическому саду на Поте;11-

кинскую улицу.

Еще нажимая кнопку звонка, я услышал такое, что заставило мое сердце

екнуть и насторожиться.

Открыл мне Самуил Яковлевич. И сразу же меня ослепил электрический

свет, оглушили шум голосов, смех, звон посуды.


Открыл мне Самуил Яковлевич. И сразу же меня ослепил электрический

свет, оглушили шум голосов, смех, звон посуды.

Самуил Яковлевич обнял меня, еще раз поздравил и поцеловал. А я стоял

и краснел и лепетал что-то вроде:

-
Я вам, кажется, помешал? У вас гости?

-
Нисколько не помешали. Наоборот, очень кстати. Сегодня день моего

рождения - мне стукнуло тридцать девять лет!

И Самуил Яковлевич потянулся к воротнику моей сильно потрепанной кожанки:

-
Давайте раздевайтесь! Идем".

В то время я вообще был очень застенчив и стеснителен, а тут еще получилось так, что я не мог исполнить самой простой просьбы Маршака - раздеться:

кожаная моя тужурка была надета прямо на полосатую матросскую тельняшкубезрукавку. Заикаясь и краснея, я объяснил Самуилу Яковлевичу трудность моего положения. Он подумал, сказал что-то вроде «н-да» и предложил в виде

компромисса пройти в свой кабинет. В этой маленькой светлой комнате меня чемто угощали - кажется. виноградом или арбузом. Самуил Яковлевич был очень

ласков, нежен со мной" . Кого-то он приводил, с кем-то знакомил меня, говори.:1

по моему адресу всякие лестные слова, потом принес корректуру
« Республики

Шкид» и стал читать вслух главу «Ленька Пантепеев» . Помню, когда он читал,

скрипнула дверь и в комнату осторожно заглянул бледный десятилетний мальчик:

-
Папочка, можно и мне послушать?

·

-
Н ет . Элик. милый, уже очень поздно!
Вот, познакомься, голубчик, с

Алексеем Ивановичем и иди спать.

Мальчик подошел, поздоровался и еще раз несмело попросил разрешения

О М.АРШАКЕ
1 35

« хоть капельку» послушать. Ему не позволили. Губы у него запрыгали, он тихо

заплакал и ушел.

А я, вероятно впервые в жизни, испытал чувство авторской гордости: подумать только, из-за каких-то паршивых страничек, написанных ночью в тюремно:v1

лазарете, человек плачет!

В этот день в моей жизни случилось то, о чеl\1 трудно рассказать слова1vш.

В этот день я стал любить Самуила Яковлевича Маршака.

2


В этот день я стал любить Самуила Яковлевича Маршака.

2

Вскоре после этого Маршаки переехали на другую квартиру - на Лптейный

проспект, угол у.1ицы Пестеля. И я стал часто бывать у Самуила Яковлевича

Впрочем, если быть точным, то не так уж часто. По тогдашней своей застенчивости и нелюдимости я бывал у него куда реже, чем он меня звал и хотел видеть.

И гораздо реже, чем мне самому хотелось.

Иногда я не видел его недели · две, а то и месяц. Потом, устыдившись и соскучившись, звонил ему из автомата.

-
Что вы за странный человек! - кричал он в телефонную трубку.- Нуда

вы исчезаете? Приходите!

В письмах того времени тоже часто звучит это
«что вы за странный человенl » .

Тут дело было, по-видимому, н е тольно в стеснительности.
Вероятно, эти

первые встречи были мне , тан сказать, не совсем по плечу. Парень я был довольно начитанный. Нончив по нынешнему счету всего шесть-семь классов средней

школы, я все-тани знал. пожалуй, значительно больше, чем наш сегодняшний

семиклассник Знал и классическую и современную литературу, читал кое-что и

по философии, и по психологии, и по политичесной экономии. С удовольствием

и много читал стихи. Но все это было без всякого плана, без ڿшлейшей попытки

как-нибудь привести в порядок эти занятия. Сегодня я читал Апухтина или. скажем, Демьяна Бедного, а на другой день приносил с Александровсного рынна сонеты Петрарки, или наной-нибудь сборник духовных песен, или напечатанные на

оберточной бумаге брошюры футуристов. И читал все это вперемешку. Так же

вперемешку читал я Карла Маркса и Владимира Соловьева, Джена Лондона н

Мережковского, книги по истории живописи и книги по истории ордена иезуитов,

самоучители иностранных языков и какой-нибудь учебник по криминалистике или

дактилоскопии. А при этом русскую грамматику я знал очень плохо. И вообще

дырок, прорех в моем самообразовании было немало.


дактилоскопии. А при этом русскую грамматику я знал очень плохо. И вообще

дырок, прорех в моем самообразовании было немало.

Я читал кое-что из Есенина, Блока, Ходасевича, Северянина, Верхарна, Уитмена, Бодлера и других, но Пушкин был мне знако:v1 только по школы1ьш хрес--rоматиям. В восемнадцать лет я прочел всего Зиг!V!унда Фрейда и всего Гамсунэ .

читал Рабиндраната Тагора и Эптона Синклера, Сологуба и Ницше, Стриндбеоrа

и Германа Банга, но, пожалуй, Гоголя я тоже знал только по школьной программе:

« Чуден Днепр» . . . Плюшкин . . . Коробочка . . .

И в о т я попал к Маршаку. О н оглушил меня стихами. Оглушил буквально,

потому что на первых порах мне было Iiак-то даже физически трудно. Так чувствовал бы се\iя, вероятно, человек, не знавший до сих пор ничего, кроме мандолины или банджо, и которого вдруг посад-или бы слушать
Баха, да еще пер:щ

самым органом.

Самуил Яковлевич читал мне стихи при каждом удобном случае.
И читал

главным образом именно таное - органное, громокипящее: пушнинский «Обвал» ,

«Пророка», державинские оды . . .

Он учил меня понимать стихи.

-
Смотрите, н:ан: великолепно, как зримо, почти как здание. н:ан: нечто объемное, трехмерное, строится у Пушкина стих! Нан: он из самых простых слов создает ощущение огро:vшой высоты. - rоворил Самуил Яковлевпч. быстро шагэя

по кабинету, и громко, как-го по-особенно:vrу , по-:v1аршаковски, •шта;J нуш1шнсн:ие

136
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

строки. печатая каждую букву, каждый звук, каждое «П» и каждое «Д» , помогая

руками и даже головой:

Дробясь о мрачные скалы,
Шумят и пенятся валы,

И надо мной кричат орлы ...

И Маршак вскидывал к потолку руку, чтобы подчеркнуть огромную высоту

горной вершины.

-
А смотрите, с какой высоты падают эти слова, как они сначала глухо,

издалека звучат и как потом начинают греметь и громыхать:

Оттоль сорвался раз об вал

И с тяжким грохотом упал

И всю теснину между скал

Загородил ...

А вы чувствуете, ·как это
«загородил» действительно загораживает не


И всю теснину между скал

Загородил ...

А вы чувствуете, ·как это
«загородил» действительно загораживает не

только всю строку, но и «могучий вал» Терека?! - И рукой он проводил от

одной стены к другой: - Зззззаго-рррр-оддддил! . .

Я сидел, утонув в черном кожаном кресле. дымил папиросой, слушал, мычал

что-то, кивал головой и, далеко не все понимая из того. о чем говорил Маршак,

все-таки мотал на ус, набирался уму-разуму.

Это был университет, даже во многих смыслах больше, чем университет.

Маршак открыл мне Пушкина, Тютчева, Бунина, Хлебникова, Маяковского, англичан, русскую песню и вообще народную поэзию . . . Будто он снял со всего этого

какой-то колпак, какой-то тесный футляр - и вот засверкало, зазвучало, задышало и заговорило то, что до тех пор было для меня лишь черными печатными

строчками.

Я уходил от него счастливый. И, прощаясь с ним, я уже по-сыновнему прижимался к его груди, целовал его .колючую шероховатую щеку и давал обещание - ему и себе - бывать у него чаще.

Я был уверен, что позвоню и приду к нему на следующее утро. Но .какой-то

демон, какой-то сиволапый косматый леший сидел во мне, держал на месте, запугивал, подогревал мою мнительность.

«Полно, - говорил он мне , - кому ты такой нужен, с твоей нелепой застенчивостью, с дурацкой молчаливостью . . . С тобой же только из жалости, из деликатности, по душевной доброте возятся . . . »

И я не звонил, не шел к нему, сидел дома, днем спал, вечерами и ночью

работал.

И опять будили меня записки и письма:

« Где вы? Что с вами? »

« Если можете, приезжайте . . . »

«Непременно поддерживайте со мною связь. Не пропадайте надолго".»

3

С его стороны это было, как я сейчас понимаю. увлечение, одно из многих,

какие захватывали в те годы его пылкую, влюбчивую, жадную до всего необычного натуру. Он открыл во мне кое-какие способности, кое-какой талант и ухватился за меня, как ухватывался тогда за все мало-мальски подающее надежды. ·

На мое счастье и к моей бесконечной радости, это увлечение с годами н е


На мое счастье и к моей бесконечной радости, это увлечение с годами н е

остыло, а перешло в нечто большее - в дружбу.

А увлекался он - и тогда, и раньше, и позже - на каждом шагу, постоянно

и всегда был в поисках, всегда выискивал, высматривал, где бы и за ƴюго ухватиться, кому бы подать руку помощи , кому бы пособить стать на ноги. Этот дар

открывателя и воспитателя он унаследовал от своих учителей - от В. В. Стасова и А. М. Горького. Очень и очень многих заметил, нашел, выискал, высмотрел

Самуил Яковлевич среди тех б ы в а л ы х л ю д е й, н которым принадлежал и

штурман дальнего плавания Житков, и натуралист Биаюш, и пожарник Потулов .

О МАРШАКЕ
137

и водолаз Золотовский, и полярник Безбородов, и медсестра Будогоская, и физик

Бронштейн, и политработница Васильева, и почтенный академик Ферсман, и безусый колхозник Шорин. . .

Правда, иногда, и довольно часто, Самуил Яковлевич впадал в крайности,

ошибался. Появлялись на его горизонте люди, прельстившие его необычностью

судьбы, сложностью и вычурностью жизненных путей. Он радовался, громогласно объявлял об открытии нового писателя, а потом оказывалось, что писателя нет.

Бывало иногда и хуже. Вот его письмо от 8 июля 1 930 года.

«Явился к нам, - пишет
Самуил
Яковлевич, - новый писатель - очень

странный. Человек лет 19, обросший белой бородой вроде пуха, почти голый,

грязный, всклокоченный. Бывший беспризорный, родом из украинской деревни.

Несомненно, очень талантливый и милый. В последнее время жил за городом. обучал цыганят грамоте. Необычайно много читал.
Работать с ним будет интересно . . . »

Работать с этим человеком не пришлось. Не помню всех подробностей, но

помню, что белобородый писатель оказался авантюристом: не написав ни одной

строчки, он сбежал с полученным авансом и еще кое с чем, прихваченным в

редакции . . .

Такие промашки, такие конфузные истории случались с Самуилом Яковлевичем не один раз и вызывали у одних сочувствие, у других улыбки и насмешки.


Посмеивались над ним не только явные недоброжелатели, но и друзья.

Вскоре после этой печальной истории с беспризорным Самуил Яковлевич

получил письмо от другого правонарушителя. Человек писал, что он - гопник,

приехал в Питер с Северного Навказа, живет уже вторую неделю под Американским мостом на Обводном канале, пишет стихи. Эти стихи были приложены к

письму. И стихи и письмо сочинили Олейнююв, Хармс и еще кто-то. Сочинили

талантливо, ловко подделали почерк, как следует замусолили конверт.
Но

розыгрыш не состоялся.
При всей своей простодушной доверчивости,
Самуил

Яковлевич сразу распознал подделку. Придя на другой день в редакцию, он с

места в карьер объявил:

-
А ну, признавайтесь, братцы, кто из вас пытался меня провести!

Провести его было нельзя. Слух на стихи у него был абсолютный.

4

. . . Меньше всего он был похож на тех поэтов, которые заточают себя в башнях из слоновой кости, или на тех, которые, подобно любимому им
Велемиру

Хлебникову, ведут жизнь дервиша, ходят в неподпоясанной рубахе, спят на полу

или на земле. утоляют жажду и голод чем бог пошлет.

Он ел и пнл с удовольствием, у него были блюда любимые и нелюбимые. за

столом он мог даже покапризничать, попривередничать. Но очень просто мог и

забыть пообедать. Случалось это с ним довольно часто. Потому что прежде всего

и раньше всего Маршак был поэтом, художником, мастером. Всей душой, всем

существом своим он был предан искусству. Мне трудно назвать другого художника, который бы так беззаветно и самозабвенно служил своему делу.

Я знаю, что такие громкие слова не очень-то ложатся к его образу. Но хотя

я хорошо понимаю. что искусство было для Маршака не только праздником, но

и буднями, сказать сейчас по-другому о подвиге его жизни я не могу.

Работал он с утра до ночи. Буквально. И когда просыпался ночью, тоже работал. Норобки из-под папирос «Казбек», которые он тогда курил, постоянно были

исчирканы толстым, плохо отточенным карандашом.


исчирканы толстым, плохо отточенным карандашом.

В ленинградск·ие годы льзиную долю времени Маршака отнимала работа

редакционная, работа над чужими рукописями.

Что это была за работа? Нан о ней сказать, какими словами охарактеризовать?

138
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

Официально Маршак числился консультантом детского отдела
Госиздата.

Зарплата у него была маленьиая. Нан-то он шутя сказал мне, что за его работу

ему платят чуть больше. чем старшему дворнику.

Он был служащим.
Но не тольио он, но и все его сотрудники - и зав. и

редакторы, и бухгалтер, и редакционная уборщица - чувствовали себя в редакции не слугами, не наемными работниками. а товарищами, членами одного содружества, участниками большого общего дела.
Лидия
Норнеевна
Чуковская,

одна из ближайших помощниц и сподвижниц
Самуила
Яковлевича, вспоминая

впоследствии эти времена, назвала тогдашний маршаковский коллеитив «Р е д а I{

ц и о н н ы м о р 1' е с т р о м» . Определение самое точное. В этом оркестре Маршак

был и дирижером, и первой скрипиой.
На кончю\ его дирижерской палочки с

любовью, уважением и пони:юшие:vr смотрели все.
Конечно, как и /во всякоvr

другом учреждении, рабочий день в редакции был нормирован. Но пока режиссер

стоял за пультом и пока его палочка висела в воздухе, никому не только в голову

не могло прийти отправиться домой, но, пожалуй, даже такое желание не могло

ни у кого возникнуть. Я думаю, нигде сейчас, ни в одном издательстве, ни в

одной редакции, не работают так, как работали в те годы в редакции, где консультантом был Самуил Яковлевич Маршак.

Сколько раз бывало со мной такое. Зайдешь как-нибудь под вечер. в конце

рабочего дня, в редакцию. В дверях сталкиваешься с Маршаком. В руках у него

какие-то бумаги, он спешит. лицо у него озабоченное. На ходу поцеловавшись, он

очень быстро, скороговоркой говорит:

-
Подожди меня. Хорошо? Пойдем вместе.

Говорю:

-
Подожду. С удовольствием.


очень быстро, скороговоркой говорит:

-
Подожди меня. Хорошо? Пойдем вместе.

Говорю:

-
Подожду. С удовольствием.

Иду в редакцию и начинаю ждать. Проходит час. Проходят два, три, четыре ... Маршак занят. Несколько раз он появляется и. заметив на подоконнике мою

мрачную фигуру, всякий раз говорит:

-
Подожди. не уходи. я сиоро . . .

Хорошо еще, что в редакции н е скучно. Сюда . .как н а огонек, забегают п о

делу и без дела писатели и художники. Почти в с е они мастера поострить. поязвить, покаламбурить, хотя и в самой редакции среди ее штатных сотрудниrюв

тоже больше чем достаточно шутников и острословов. Тут ведь работают такие

«мастера смеха», .каи Андроников, Шварц, Олейников ... А несколько лет спустя

в редакции появится
Тамара
Григорьевна
Габбе - женщина необыкновенного

ума. обаяния, неиссякаемого остроумия. Тут же будут звучать шутки и каламбуры

Нины Гернет, Эси Паперной, Юры Владимирова. Сергея Безбородова . . .

Н е знаю, как это им удавалось. н о сотрудники тогдашней редакции , работая

не покладая рук, находили вместе с тем время для шутки. для розыгрыша, для

самых отчаянных мальчишеских выходок.

Вот Даниил Иванович Хармс. молодой. высокий, экстравагантный, с застывшим, чуть-чуть надменным выражением лица,
«На спор» переходит из одного

окна в другое по узенькому карнизу пятого этажа. Художник Генрих Левин тут

же фотографирует его в этой рисиованной позиции.

С гранками в руках проходит на консультацию к Маршаку редактор «Ежа»
Николай Макарович Олейников.
Тот самый искрометно-остроумный, блестящеязвительный, веселый и недобрый Олейников, на которого
Самуил
Яковлевич

написал однажды эпиграмму:

Берегись Николая Олейникова,

Чей девиз: «Никогда не жалей никого»! ..

Посреди комнаты Олейников вдруг останавливается, поднимает над головой

палец и без тени улыбки, многозначительно. с пафосом возглашает:

У одного портрета
Была за рамой спрятана монета ...

О .\1АРШАКЕ
1 39

Лицо Нююлая Макаровича становится еще серьезнее. палец его, сделав


О .\1АРШАКЕ
1 39

Лицо Нююлая Макаровича становится еще серьезнее. палец его, сделав

над головой круг, уставился в сторону милейшей и тишайшей
Зои
Моисеевны

Задунайской, и Олейников уже не с пафосом. а с гневом заканчивает свой экспромт:

... Немало наших дам знаномых

Вот так же прячут насекомых! ..

В эту минуту редакционная дверь еще раз отворяется и на пороге возникает

Николай Алексеевич Заболоцкий - еще совсем молодой, но очень солидный,

полнощекий и розовощекий, в круглых очках, похожий на кого-то из поэтов

пушкинской плеяды. Здороваясь со мной. пожимая мне руку, он говорит:

-
Прочел ваши «Часы». Известно ли вам, что ваша повесть написана геJ{

заметром?

Я вспыхиваю. Мне кажется, что надо мной смеются. Накой гекзаметр? Почему гекзаметр? Повесть « Часы» - самая обыкновенная проза, написана она ск9-

зом, это история беспризорного паренька
Петьки
Валета.
Но
Заболоцкий нисколько не шутит.
Опираясь на палку, солидным профессорским голосом он

несколь!{О нараспев читает:

С Петькой Валетом случай вышел.
Гулял Петька ,Раз по базару

И разные мысли думал.

И было Петьне обидно и грустно -

Шамать хотелось и не было денег шамовки нупить ...

Распахнулась дверь «исповедальни» - той комнаты, где работает Маршак.

На пороге - распаренная, измученная и счастливая Лидия Анатольевна Будогоская. В редакции идет сейчас работа над ее первой книгой, над «Повестью о

рыжей девочке». Вместе с Будогоской выходит и Маршак. Он тоже измучен и ,

кажется, тоже счастлив. Протянув руку, о н обходит авторов, здоровается с теми,

:кого еще не видел . .По ошибке здоровается еще раз и со мной.

-
Ты спешишь? - спрашивает он. - Если не очень - подожди. Я совсем

скоро." Зоечка, можно вас?

И Зоя Моисеевна Задунайская, подхватив рукопись, над которой она работает, скрывается в «исповедальне» .

Редакцию м ы покидаем поздно вечероll1. Нас уже совсем мало, все разошлись. Парадная дверь, выходящая на Невский, давно закрыта, и мы спускаемся


по каким-то крутым узеньким лестницам во двор и через ворота выходим на

канал Грибоедова.

Маршак возбужден, весел , от усталости, на которую он жаловался еще

недавно, ничего не осталось. Я забираю у него его тяжеленный портфель, набитый рукописями, корректурами, книгами . . . Он берет меня под руку, с другой

стороны подхватывает Лиду Чуковскую, или Зою Задунайскую, или
Даниила

Ивановича Хармса . . .

-
Споем? - говорит он.

И лихо мотнув головой, первый затягивает:

Па дарожке пыль нлубится,

Слышны выстрелы порой.

Из набега удалого

Едут все донцы домой ...

Мы шагаем не в ногу длинной растрепанной цепочкой по набережной канала

в сторону Марсова поля и в полный голос поем лихую казачью песню. Прохожие

останавливаются, с удивлением смотрят - одни хмурятся, другие улыбаются.

Нартина, вероятно, достаточно странная.

Голос у Маршака - несильный, хрипловатый, но поет он хорошо, задушевно, со вкусом и именно так, как слышал эту песню в детстве, где-нибудь под Воронежом:

Все казаки веселятся,
С поля едучи домой.

140
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

Лишь один казак невесел,
Ои качает буйной._ буйной ... буйной головой ...

Постепенно от нашего казачьего хора ничего не остается - только мы двое:

Маршак и я. Все разошлись по домам. Мне тоже идти совсем в другую сторону,

но я, как верный оруженосец. провожаю Маршаƴ{а и тащу его портфель до Литейного. У подъезда он говорит:

-
Зайдем ко мне? А? На полчасика . . . Почитаю тебе Будогоскую. Хочешь?

Казалось бы, уж куда еще заходить. И у меня сил не осталось, а у него и

тем более. Но я захожу. С удовольствием, не раздумывая. И сижу у него до двух,

а то и до трех 'Iасов ночи. Он читает Будогоскую. Потом 'IИТает стихи. Потом

расс1шзывает - о себе , о своей молодости, о своей жизни в Финляндии, о замечательном человене докторе Любеке, с которым он работал в туберкулезном санатории для бедных.

Ухожу я глубокой ночью, ухожу только потому, что дома ждет меня работа.

-
Оставь! Ложись сразу же спать,- сердится Самуил Яновлевич. - Что у


-
Оставь! Ложись сразу же спать,- сердится Самуил Яновлевич. - Что у

тебя, прости, за дурацкая привычна работать ночью! Ты знаешь, что говорил

Шенспир: «Светлые мысли рождаются тольно при солнечном свете» .

-
Днем н е умею . . . не привык,- бормочу я и ссылаюсь н а Достоевского, на

Некрасова, еще на кого-то . . . Я мог бы сослаться и на самого Маршака, у которого

светлые мысли рождались в любое время суток - и при солнечном свете, и при

элентрическом, и даже в беспросветной черноте бессонной стариковсной ночи.

5

Я бы сказал неправду или не совсем точную правду, если бы утверждал, что

у него не было никаھшх увлечений и отвлечений.
Пл;:;вцом и ныряльщиком он

никогда не был, но была стихия, в которую он онунался с наслаждением и самозабвенно.

Вот сидим, работаем, обсуждаем мою или чью-нибудь чужую рукопись или

правим норректуру какой-нибудь статьи Самуила Яновлевича. Работа на самом

высоком темпе, пепельница переполнена, в номнате буквальным образом стоит

дым столбом. Уже повышаются голоса. Самуил Яковлевич уже сердится, то и дело кусает себя за нижнюю, «окорочную» часть большого пальца. Н: этому странному способу выражения гнева или. вернее. к способу смирить, охладить г$ев я

не сразу привык. Но сердился он всегда именно так: сердито крякнет, вскочит и

быстро кусанет себя за руну.

Работаем, что называется, до седьмого пота: Самуил Яковлевич давно снял

пиджак, сорвал галстук, сидит, низко нагнувшись над столом, в одном жилете . . .

И вдруг он бросает н а стол перо, отю-щывается н а спинку кресла, нрепко, долго

и с наслаждением потягивается.

-
Отдохнем? А? Окунемся?

Я знаю, о чем он говорит. « Окунуться» или «принять ванну» - значит. почитать стихи или спеть песню.

И вот мы пересаживаемся на диван и минут двадцать читаем - Пушнина.

Тютчева, Бунина, Хлебнинова, Блока. Ненрасова". Самуил Яновлевич читает поанглийсни Вордсворта,
Н:итсэ.,
Блейка.
До сих пор в памяти живет гоJюс его,

каним он читал нежного и грозного, «светло горящего» блейковского
«Тигра».


каним он читал нежного и грозного, «светло горящего» блейковского
«Тигра».

Если не читаем стихи - поем. Всю жизнь, кан я его помнил, он собирал

песни. Не записывал их, не вел нина1шх каталогов, но в памяти его, нроме бесчисленного множества стихотворных строк, хранились десятки и сотни песен на

всех языках мира: русских, украинских, испанских, финских, французсних. английских, еврейских, польских". Где он только их раскапывал, эти песни: крестьянские, солдатские. фабричные. лакейские, воровские, студенческие, бурсацкие,

поморские . .. Песни слепцов и нищих, песни разбойников, моряков, каторжных,

рыбаков, пиратов . . .

О МАРШАКЕ
141

Хорошую, редкую. самородную песню о н готов был слушать где угодно и

при каких угодно обстоятельствах - в поезде. на пароходе. в бане, под дождем. в

очереди за газетой . . .

Ногда я в 1 929 году побывал в Новгородской области. н а озере Селигер. и

привез оттуда больше двухсот частушек, он заставил меня читать их - и даже

петь! - все от первой до последней. И чуть ли не все они остались у него в памяти, и несколько дней после этого он читал их каждому встречному.

6

Но я ушел несколько в сторону. заговорил о том. как он отдыхал. отвлекался от работы. А как же он все-таки работал? И прежде всего как работал над своими вещами . над стихами и прозой?

Начну с того. что Самуил Яковлевич никогда не отказывался от помощи. от

совета людей. вкусу которых он доверял. Больше того. ему даже был нужен,

необходим человек, с которым можно было посоветоваться, на слухе которого

можно было проверить силу. звучность стиха и который помог бы ему. если нужно, подыскать более точное слово.

Я думаю. что это явление довольно редкое: работал он, так сказать. открытым способом. на людях. Конечно, эта внешняя, открытая.
«надземная» часть

работы была сравнительно небольшой. Все основное. фундаментальное совершалось внутри него - по тем законам, которых мы не знаем и тайны которых никогда не откроют и не объяснят нам даже самые мудрые создатели кибернетических машин.


В открытую, на людях шла отделка, шлифовка и прежде всего проверка

того. что было создано наедине с собой.

За советом он обращался еще и в тех случаях. когда работа была срочная,

когда нельзя было даже на один день отложить рукопись в сторону.

Сколько раз еще в те же довоенные годы звонил он поздно вечером или даже

ночью по телефону:

-
Ты не спишь? Не занят?

Сказать «занят» . даже если ты занят. язык не поворачивается.

-
Можно с тобой посоветоваться? Я тут написал для « Правды» фельетон.

Нужно было очень срочно: позвонили в половине десятого, а сейчас начало первого . . . Ты действительно свободен? Можно прочесть?

И он читает только что написанный фельетон. По твоей просьбе читает еще

раз. медленнее.

Если у тебя есть замечания. он сдержанно сердится. слышишь в трубку его

шумное дыханье, слышишь, как он крякает. чувствуешь. как он покусывает руку.

-
Не знаю, не знаю, не уверен, - говорит он очень холодно.

А через полчаса опять звонок:

,
-
Ты еще не спишь? Я тут кое-что поправил.
Не знаю, что получилось.

Нажегся, еще хуже. Прочесть? ..

А на следующее утро читаешь в « Правде» его фельетон и находишь там

«подсказанное» тобою слово.

Таких подсказчиков и советчиков у Маршака было много. В ленинградское

время - одни. в московское - другие. Нонечно. никто из нас претендовать на

соавторство с Маршаком не станет, понимая, что кирпич - это еще не здание. а

слово. даже самое превосходное . - еще не стихи. Но лично для меня такое участие в работе Маршака было всякий раз маленькой пыткой.
И потому, что я

ужасный тугодум, и потому. что не умею работать,
«творить» при свидетелях.

Сколько раз он иронически кривил губы, когда ты недостаточно быстро или недостаточно удачно подсказывал ему что-нибудь. И сколько раз даже сердился,

покрикивал на тебя, когда тебе не удавалось найти нужное слово.

-
Толыю не вьrдумывай, не мудри, - говорил он и, постукивая кулаком по

столу, всякий раз добавлял: - Эмоционально, эмоционально ...

142
Л. ПАНТЕЛЕЕВ


столу, всякий раз добавлял: - Эмоционально, эмоционально ...

142
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

Покрикивать покрикивал, но если заметит, что ты обижен, тотчас смахивал

с носа очки, тянулся к тебе, обнимал, целовал, говорил что-нибудь ласковое,

вроде:

-
Ах ты, тпруська-бычок, молодая ты говядинка! . .

Записных книжек о н никогда не вел. За этим занятием, т о есть за ведением

дневника или записной книжки. его тоже невозможно представить.

Стихи он вынашивал в себе, потом записывал.
Черные чернила, твердая

рука, <rеткий округлый почерк с хорошим нажимом, с легким наклоном. Почти

каждое слово дописано до конца. И почти никаких зачеркиваний, никаких поправок. :Каждый вариант строфы пишется от первого до последнего слова заново.

И ведь все это - в суете, в спешке, в те норотенькие просветы, канне оставались у него от работы в издательстве, от редактирования чужих рукописей.

А он еще умудрялся каким-то чудом выкраивать время и для чтения, и для театра, и для поездок в библиотеки, в школы, на читательские конференции, и для

больших поездоri - на Днепрострой, в совхоз «Гигант» . к рыбакам, к морякам,

к эпроновцам . . .

И еще о б одном нельзя забывать. За те десять - двенадцать лет, что Самуил

Яковлевич прожил на моей памяти в Ленинграде, на него несколько раз обрушивались очень суровые беды. В конце двадцатых годов его и Чуковского безжалостно травила рапповская критика и так называемые «левые педагоги» , хулители и гонители сназки. А потом, через несколько лет, беды стали и совсеڻ·1 жестокими . . . Один за другим стали уходить - кто на время, а кто и навсегда - учениюڼ, друзья и соратники Маршака:
Т.
Габбе,
А.
Любарская,
Р.
Васвльева,

Г. Белых, М. Бронштейн, Д. Хармс, А. Введенский . . . И над его собственной головой тоже сгущались тучи. В ноябре 1937 года Маршаку исполнилось пятьдесят

лет. В этот день он получил всего одну поздравительную телеграмму - от детей,

учеников созданного им Дома детской литературы.


учеников созданного им Дома детской литературы.

Но никогда, ни на один день он не переставал работать - писал стихи, прозу, фельетоны, статьи, создавал советскую детскую литературу, руководил «редакционным оркестром » , воевал с вульгарной критикой, выращивал смену . . .

Не удивительно, что даже в т е ڽюлодые годы. после двух-трех месяцев такого сверхмощного напряжения, он сва.1ивался и попадал или в больницу, или в санаторий . Но и там - на :Кавказе, в :Крыму или за границей - он продолжал

думать о твоей и о своей работе, о нашем общем деле. В каждом письме справлялся, что делаешь ты, '! ГО делают такие-то, что делается в издательстве. И постоянно, всегда проявлял заботу о других.

Вот выписки из неско.JJьких его писем тридцатых годов:

«Я сейчас так измучен, что и думать не могу. В последнее время занимался

редакционной работой часов 1 5 - 1 8 в сутки. Сегодня еду, наконец, в Токсово.

Приеду и на несколько дней с.1ягу. Потом начну писать и читать . . . Пробуду там

до первого сентября. А вот что делать потом? Хочется набраться материала, соответственного моим возможностям и способностям , - такого. чтобы получилось

что-то вроде « Войны трех дворов» или хорошей стихотворной книжки . . . »

« . . . Я понемногу прихожу в себя, хоть это и очень трудно. Видишь ли Тамару

Григорьевну, как ее здоровье'? Ты прав, она очень талантлива и из нее может

выйти очень хороший писатель» .

« . . . Где сейчас Белых? Почему он избегает нас? Н еужели я или кто-нибудь

другой в редакции нечаянно обидел его чем-нибудь?»

« . . . На Днепрострой, по-моему, поезжай. Пиши чаще, чтобы я знал, где ты

и что с тобой» .

« . . . :Кончил л и сценарий для кино? Написал л и рассказ? Лечишься ли? :Каково твоf' настроение? Паши не толыю обо 'V!He, но и о себе . . . »

« . . . Меня очень радует,
'<ТО ты работаешь с увлечением .. . А как твое здоровье? Ты об этом совсем не пишешь. Лечишься ли? :Конечно, по-прежнему работаешь по ночам. Я все надеюсь, что когда-нибудь ты откажешься от этой прпвычки» .

О :V\АРШАКЕ
1 43


О :V\АРШАКЕ
1 43

« ... Когда думаешь написать рассказ для «Костра » ? Я тебя не тороплю, конечно, но буду рад, если тебе удастся написать в близком будущем . Смотри - не

простуживайся, не переутомляйся и не проводи ночи без сна . . .
Когда выйдет

книжной твой « Пакет» и сборник, издающийся в ГИХЛе, пришли».

« ... Последние дни я много работал, обдумывали с Алексеем Максимовичем

темы для детской литературы, главным образом популярно-научной » .

« . . . Что насае1·ся тебя. т о F думал б ы , что тебе очень следоЕало бы побывать

в каком-нибудь индустриальном центре - в
Донбассе или в
Стаrншграде . . .

В Баку летом очень плохо - душно, - туда ехать н е советую» .

Перелистывая сейчас эти уже ветхие, пожелтевшие страницы, я наткнулся

на целую связку писем с пометнами и нанлейнами « Expres» , «Спешное», « Воздушной почтой» . Это письма Самуила Яковлевича. написанные летом и осенью
1934 года. Все они об одном - о моем здоровье. Я не могу сейчас подробно рассказывать о том. нан я тогда был тяжело болен и как он спасал меня. спасал

буквально физичесни. не жалея собственных сил и собственного здоровья. Сделаю только одну выписну.

Шестнадцатого июля 1 934 года, узнав о мое:1 болезни. Самуил Яковлевич

пишет i\1Не из Кисловодска, уговаривает немедленно ехать в санаторий:

«Не с:vrущайся тем, что у тебя работа не закончена. Лучше будет, если эту

работу закончит здоровый человек, чем больной. По себе я хорошо знаю , как

мучительно работать механически . проявляя высшее терпение и упорство,- а в

плохом состоянии
IЗозможна только механическая, а не творческая работа.

Я тольно тогда пишу хорошо, когда день ;ше кажется просторныс.1, мир - ясны'Vт,

ногда я не только пишу с удовольствием, но и с удовольствием сажусь в трамвай,

с удовольствием пишу письма, когда я готов играть с ребятами в солдатики
'I

петь песни.

Таного состояния надо добиться и тебе и мне. И добьемся ... »


петь песни.

Таного состояния надо добиться и тебе и мне. И добьемся ... »

Это не было ни заклинанием. ни пустыми словами утешения. Это была настоящая поддержна, рука, на которую можно было с уверенностью опереться.

Когда Самуил Яковлевич говорил «добьюсь», он чаще всего действительно добивался. Когда он говорил «добьемся» , он и тебя вел и приводил н победе.

Это был человек не только огромного таланта и щедрого сердца, но и человек невиданного упорства, необьшновенной, наной-то даже магнетической воли.

И не только сам был таной, но очень ценил это свойство в других людях.

Как он зажегся и зажег нас, своих ученинов и сподвижнш.;ов, ногда художнин

Татлин объявил, что будет строить нрылья и полетит на них! Самуил Яковлевич

наивно, трогательно, по-детски верил, что человек. если захочет. способен на все.

Помню, был я у него нан-то летом на даче, в Токсове, мы лежали в саду на пригорке, и Самуил Яковлевич говорил о могуществе человеческого духа.

-
Ты знаешь, - сказал он, - я совершенно убежден, что если человек

очень, по-настоящему захочет. он действительно может полететь.

-
Rан полететь? Как птица?

-
Да, и при этом даже без крыльев и без всяких механических приспособлений. Надо тольно очень-очень захотеть.

Он поворачивает ко :vше голову.

Ты хочешь?

Да. хочуПравда?

Правда. Хочу.

Очень хочешь?

Очень хочу.

Полетим?

Полетим.

Он живо поднимается. Прежде чем встать. я вижу его ноги в тупоносых

штиблетах с распущенными шнурками.

Он берет :vrеня за руку.

144
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

-
Ну, давай,- говорит он.- Зажмуривайся и прыгай! Раз! Два! Три! . .

Я был намного моложе его, был худощав, занимался гимнастикой. ездил

верхом и на велосипеде. Я подпрыгнул сантиметров на тридцать, может быть на

сорок. Полный, мешковатый Самуил Яковлевич вряд ли оторвался от земли больше, чем на пять-шесть сантиметров.

Не помню, что он сказал: «н-да» или «гм». Но потом я много раз вспоминал

этот случай и спрашивал его: а что, если бы мы и в самом деле оторвались тогда


этот случай и спрашивал его: а что, если бы мы и в самом деле оторвались тогда

от земли и полетели? Нуда бы нас занесло, в какую страну, на какой континент?

И как бы мы разыскали обратный путь в город Ленинград или хотя бы на станцию Токсово?

Таких трагикомических историй в жизни Маршака было немало.

Вот мы с ним и с пятнадцатилетним Элиrюм в Нронштадте. Прибыли мы туда

на эпроновском спасательном судне. Н:то и зачем устроил эту поездку - не помню.

Кроме нас , на пароходе Бруно Ясенский и, если не ошибаюсь,
И.
С.
Соколов-

1\l!шштов. В Нронштадте на рейде водолазы демонстриронали перед нами свою

работу. показывали страшную. обросшую ранушками, потерявшую всякое сходство с rюраблем английскую подводную ло;:щу, пролежавшую на дне моря со

времен гражданской войны. Бруно Ясенсний надевал водолазный костюм. спускался под воду.
И вдруг Самуил Яковлевич тоже просит позволить ему спуститься под воду.

Мы с Эликом отговариваем его, напоминаем о его больном сердце. об эмфиземе.

о плохом зрении. Нет. если он чего-нибудь захотел, его не отговоришь.

И вот он влезает в неуклюжий просторный скафандр. на го.1ову ему надевают большой металлический шар с круглым окошечком-иллюминатором. Нонечно,

он волнуется и, волнуясь, не очень внимательно слушает наставления инструктора. Очутившись под водой, он тут же забывает, что нужно травить воздух, нажимать затылком какой-то клапан. Скафандр наполняется воздухом. раздувается,

и на поверхность воды вылетает огромный толстый пузырь. Воздух выпускают,

хотят от,винчивать шлем , но Саڶтуил Яковлевич машет руками и требует, чтобы

его снова опустили на глубину. Так повторялось несrюлько раз.

Но не только в таких забавных мелочах он проявлял настойчивость. Если

нужно было кого-нибудь спасать, за кого-нибудь заступиться или просто протяну 1ъ кому-нибудь руку помощи - он шел с этой поi\ющыо до конца и не опускал

руку до тех пор, пока не вызволпт человека из беды.

7

Я уже говорил, что на протяжении тех лет. что я был знакоi\ڷ с Самуилом


7

Я уже говорил, что на протяжении тех лет. что я был знакоi\ڷ с Самуилом

Яковлевичем. он не стоял на месте, а менялся . . . При всей цельности его натуры,

при всей основательности его взглядов и убеждений. а может быть. именно благодаря этой цельности и основательности он не боялся переменить мнение о человеке . о художнике, о его таланте и не боялся в этой перемене сознаться.

Ногда я с ним познакомился, он, например, не любил Чехова, не признавал

его за мастера, за художника.

-
Бесцветный, безъязыкий писатель, - говорил он. - Пишет о чиновниках

их же суконным чиновничьим языком . . .
И приведя какой-то придуманный и м пародийный пример этой чеховской

«безъязыкости» , он оправдывал Чехова тем, что тот. мол , жил в очень неудачное

для искусства время - в годы победоносцевской реакции и т. д. Я любил Чехова

с детства, и слова эти на меня не действовали, а только удивляли.

Позже н понял, что Чехова Самуил Яковлевич в ту пору как следует просто

не знал, судил о нем по каким-то старым воспоминаниям, по случайным юмористически:vJ рассназам. Уже через два-три года он говорил - и писал - о Чехове

совсем по-другому, восторженно, и даже несколько раз жаловался, что ему не

повезло: он мог видеть Чехова и не увидел - приехал в Ялту к Пешковым через

несколько месяцев после смерти Антона Павловича

О МАРШАКЕ
145

Вообще. если говорить о прозе. он читал ее не очень много. Тургенев для

него не существовал. Толстого на моей памяти он не перечитывал (если не считать детских рассказов Толстого). Очень любил. нежно и родственно любил пушнинсную и особенно лермонтовскую прозу. Такие рассказы, как «Тамань» или

« Бэла » , он сrитал от начала до конца наизусть. Любил и хорошо знал Гоголя, Диккенса, высоко ставил прозу Бунина, из современных писателей безоговорочно

признавал Зощенко, в последние годы - Солженицына. В Бабеле его что-то оттал1швало, хотя говорил и писал он об Исааке Эммануиловиче с неизменной симпатией и уважением.


Тут я должен сказать об одном его необыкновенном свойстве. Читал Самуил

Яковлевич не очень много, но каким-то непостижимым образом был всегда не

только в курсе литературной жизни, но и обо всем имел свое очень точное и глубокое суждение. Он никогда ничего (опять-таки на моей памяти) не изучал, не

штудировал, не делал никаких заметок. выписок, а был при этом очень образован,

эру;щрован. Достигалось это каки:w-то, я бы сказал, сверхъестественным способо;.т.

Помогала, конечно, его необыкновенная. гениальная память. Казалось, ему было

достаточно открыть книгу, а то и просто подержать ее в руках, чтобы иметь

по.1ное представление о предмете. который эта книга трактует. Он был хорошо

образован философски , знал и античных философов, и англичан, и немецких

идеалистов, и русских, и Гегеля, и марксизм, и. к удивлению моему, даже Фрейда, хотя. нак я впоследствии выяснил, ни одной книги этого автора он не прочел.

А вообще-то он жил прежде всего в сфере поэзии - главным образом русской и английской. Я уже называл его любимых поэтов:
Пушнин,
Лермонтов,

Тютчев, Некрасов, Фет . . . Можно было бы, вероятно. продолжить этот список, перечислить всех классиков, все первоклассное в русской поэзии XVПI- XIX столетий. Из поэтов конца прошлого вена и начала века нынешнего он люоил Бунина, любил позднего Блока. кое-что любил у Ахматовой, у Гумилева, у Инн. Анненского . . .

Вместе с о мной, т о есть уже в мое время, н а моих глазах о н открыл - и

для себя и для друзей - Хлебникова и Маяковсного. После Пушкина и Блейка

Хлебников был, пожалуй, самой большой любовью Маршана. Мне вспоминается,

как что-то светлое, нак праздник. появление в нашей жизни пяти желтовато-белых

томиков собрания творений этого прекрасного, ни на кого не похожего, до сих

пор по-настоящему не понятого мастера.

Хлебников мне вспоминается еще и потому, что на его стихах для меня


пор по-настоящему не понятого мастера.

Хлебников мне вспоминается еще и потому, что на его стихах для меня

открылось такое удивительное явление, как маршановская память. Один-единственный раз он пробежал глазами «Ночной обыск», « ЭЛЬ>> . « Ночь в окопе» и в тот

же день без единой запинки и ошибки уже читал по памяти эти большие вещи.

Когда через несколько лет появилась « Страна Муравия» Твардовского и Самуил

Яковлевич даже не прочел, а как бы обозрел, окинул взглядом и запомнил ее всю

до последнего слова, я уже не так удивлялся. Чудо маршаковской памяти стало

привычным.

Колдовская память его помогала ему, конечно, и в овладении языками.

Один англичанин (кажется, лорд Бальфур) сказал однажды, что
Маршак

знает и чувствует английский язык лучше, чем многие образованные англичане.

Английский Самуил Яковлевич знал давно, с юности. Но вот уже в зрелом во:'!

расте он едет в Италию и пишет оттуда моей сестре, что начал изучать итальянский язык. В следующем письмР. он сообщает, между прочим, что разговарива.1

сегодня с местным почтальоном, а в одном из писем того же 1933 года имеется

уп0минание о том, что он читает в подлиннике « Vita Nuova» Данте.

Однажды это удивительное чудо происходило у меня на глазах, то есть я был

свидетелем и очевидцем того, с какой непостижимой легкостью он осваивает незнакомый ему язык. Мы ехали в Астрахань. Где-то в Казани или в Саратове на

пароход села большая группа узбеков. направлявшихся через Астрахань и Баку

в Мекку на поклонение Магометову гробу. Самуил Яковлевич много времени проводил с этими паломниками. И вот на четвертый или пятый день пути я прихожу

W
«Новый мир» № 10

1 46
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

гуда. где располагались эти люди, и - не верю ушам своим: Самуил Яновлевич

разговаривает с узбенами на их языне! Потом он мне говорил. что в этом случае

e:vry поڸڹогло неноторое знание арабсного, которому он выучился - тоже бегло, на

ходу - во время своих юношесних снитаний по Ближнему Бостону . . .


ходу - во время своих юношесних снитаний по Ближнему Бостону . . .

Было время, ногда мне назалось, что он может, если захочет, говорить на

любом из существующих на земле язынов. И в самом деле - с цыганами он объяснялся по-цыгансни.
С молочницами в пригородном поезде говорил на финсном". И при этом он не видел в своих удивительных способностях ничего редкостного, унинального, был убежден. что и веяний другой при желании может

столь же легно и свободно овладеть любым иностранным языном.

Нан-то, еще в первые годы нашего знаномства, я провожал его домой. Мы

долго стояли у подъезда, и он убеждал, уговаривал меня заниматься английсюв1.

Даже предложил, помню, давать мне урони. Прощаясь, он сназал:

-
Му kind regard to your mother!"
Если бы фраза эта была написана или напечатана, я, может быть, чтонибудь и понял бы. Но в блестящем английсном произношении
Маршака я не

разобрал ни одного слова. И помню, с каним удивлением и огоµчение;v1 он опять

посмотрел на меня.

Неужели не понял? Ну. что ты! Это же таи просто ! "

8

:Когда в 1928 году я впервые пришел к А. М. Горьному и он, между прочю1.

сназал мне:
«Любите Маршана, держитесь поближе н нему». - эти слова мне

ничего нового не сказали: я уже давно и любил Маршака, и держался н нему так

близко, что со стороны это выглядело, вероятно, даже забавно. Над нашей дружбой посмеивались. Молодой поэт Юрий Варшавский, основатель и глава литературного объединения « Послезавтра» (Шнловский называл этих поэтов п о с л ез а в т р а к а м и), сочинил большую, строчен на двести, пародию на маршановсную

« Почту » , из ноторой мне запомнилось тольно одно четверостишие:

И Маршан печально блеет,

Уронив в жилетну нос:

Где Алеша Пантелеев?

-
Улетел вчера в колхоз."

В те годы мы редно разлучались надолго. Если в нолхоз я ездил один, то в

Моснву, например, мы почти ьсегда ездили вместе. Нан это получалось. я сейчас


Моснву, например, мы почти ьсегда ездили вместе. Нан это получалось. я сейчас

даже не могу и объяснить. И не могу понять, отнуда у меня тогдашнего - замннутого, нелюдимого - хватало душевных сил на эти поездни, во время ноторых

каждый день и чуть ли не наждый час приходилось бывать на людях. видеть людей большей частью незнаномых и большей частью выдающихся, необыкновенных.

В Москве мы часто бывали, а нескольно раз и остана·вливались, у Горьного -

в первые годы, пана Аленсей Мансимович сам еще был в Моснве гостем, в Машковом переулке в доме Е. П. Пешневой, а позже в особняне на Малой Нинитсной.

Однажды летом мы прогостили у Алексея Мансимовича - в Москве и на даче -

недели две. В доме Горьного я познаномился с Бабелем, с Всеволодом Ивановым.

со многими известными деятелями. знаменитыми учеными. в том числе и с Аленсеем Дмитриевичем Сперанским, большим ученым и необыкновенной яр1шсти

русским человеном, на всю жизнь оставившим след в моей памяти и даже в моей

биографии. Все это, однано, снажут мне, уже не о Маршане. Да, не о Маршане,

но ч е р е з
Маршана. Потому что без Маршака никогда, ни за канне новрижни

не поехал бы я ни в Машнов переулон, ни в Горки, ни в другие места Москвы н

Подмосновья, куда таснал меня за собой мой общительный и уже всемирно известный друг и нуда я, признаться, даже с ним ходил не всегда безропотно.

Сейчас я. конечно, благодарю судьбу за то, что был в моей жизни Маршан.

были эти поездни и были эти ярRИе, навсегда запомнившиеся вС1речи. А в то вреО МАРШАКЕ
1 47

мя такая перегрузка впечатле:шя:vт;, была мне иногда просто не по сила:v , и. признаюсь, есть на моей совести несколько случаев, когда я манкировал, уклонялся

от этих поездок .

. . . Вот вспомнилось одно такое путешествие в Москву. Мы еще в Ленинграде,

на вокзале, спешим н поезду.
У последнего, международного вагона
Самуила

Яковлевича окликает невысокий человек в широкополой черной шляпе. Черные

брови, черная с проседью борода. Самуил Яковлевич торопливо здоровается,


брови, черная с проседью борода. Самуил Яковлевич торопливо здоровается,

торопливо знакомит меня. Дергая Маршана за пуговицу, человек этот говорит

о чем-то мне совершенно непонятном. говорит пылко. захлебываясь. даже, как

мне кажется, с некоторой сумасшедшинкой в глазах. Запомнилась мне только

одна фраза:

-
Если существует мышление, то почему, скажите мне, не может быть

дышления?

Однако в вокзальном гаме я, конечно, мог и ослышаться.

Мы прощаемся, подхватываем чемоданы, спешим дальше.

-
Rто это? - спрашиваю я.

-
Разве ты не знаком? Академии Марр. Лингвист.

Да, разумеется, я уже знал и читал Марра, хотя в то время человек этот не

был еще столь популярен и печально знаменит: еще далеко было до появления

сталинских статей « Марксизм и вопросы языкознания».

Н е успели добежать до своего вагона - еще одна остановка.

-
Здравствуйте, Се;v1ен Михайлович!

-
Здравия желаю, товарищ Маршан. Мое почтение!

Окруженный военными, нрасномами, стоит у входа в вагон пышноусый

широкоскулый человек в серой бекеше и в мерлушковой темной папахе. Этого

я сразу узнаю. Rто же в нашей стране не знает Семена Михайловича Буденного.

Оказывается, и мое имя ему что-то говорит: он не только читал повесть «Пакет»,

но даже снимался в фильме того же названия, играл - роль Буденного!

И вот наконец мы у себя в вагоне. Разыскиваем купе. заходим. В купе у

столика очень прямо сидит нрасноволосая, стриженая, еще не старая дама в черном закрытом платье.

-
01 Марья Вениаминовна! Какими судьбами?!

-
Самуил Яковлевич? Здравствуйте. Рада.

Эту я тоже знаю. Видел не раз издали. на эстраде, низко. почти до самой

клавиатуры склонившейся над роялем. И тоже никогда не думал, что буду зна·

ком, буду, хоть и заикаясь, разговаривать с Марьей Вениаминовной Юдиной.

Это - за двадцать минут!

А в Москве на другой день - уж и не вспомнить и не сосчитать, сколько было этих ожиданных и неожидан'iых встреч, этих мимолетных, приятных и не всегда приятных знакомств".


Вот мы в гостинице, распаковываем чемоданы, а уже звонит на столике

телефон, уже спрашивают Маршака. И он крякает, чертыхается, но чувствую -

рад, потому что люди, суета, телефонные звонки - его стихия, без них он не

может: если бы не позвонили, он, вероятно, был бы расстроен, загрустил и сам

стал бы искать в записной книжке телефоны московских знакомых.

Но разыскивать номера телефонов не приходится.

Через час мы на Рождественне, в кабинете заведующего О ГИЗом Артемия

Халатова. Вспоминаю этого милого бородатого человека в пестрой восточной

тюбетейке с нежностью и с каким-то даже недоверием к собственной памяти.

О чем спрашивал молодого писателя руководитель издательства? Спрашивал, как

мое здоровье и не нужны ли мне деньги. Да, были такие времена ! "

Часа через три м ы обедаем у Халатова. Многое меня там поражает: и каная·

то удивительная спартанская простота обстановки. и зеленый попугайчик в железной клетке, и то, что Халатов и дома не снимает своей ермолки, и то, что он

не женат, что хозяйничает в до:\!е и угощает гостей его мать, которая называет

сына почему-то «Халатовым»:

1 0*

148
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

-
Халатов , дай-ка мне перец! ..

Но прежде чем попасть на обед к Халатову, мы успели побывать в десяти

местах. Побывали и в другом издательстве - в детском. Там в коридоре навстречу нам бежал очень высокий, очень худой и шустрый молодой человек с гусарскими усиками. Слегка заикаясь, он поздоровался с Маршаком.

Что-нибудь новое написали? - спрашивает Самуил Яковлевич.

Д-да.
3-закончил к-книжку.

Хорошая?

Оч-_чень хорошая.

И, показав белые зубы, помахав рукой, он бежит дальше . . .

-
Кто это?

-
Сережа Михалков. Начинающий поэт. Очень талантливый.

В издательстве Самуила Яковлевича ни на минуту не выпускают из тесного

онружения. Тут и реданторы, и авторы, и художниhи. Каждый хочет если не

поговорить с ним, то хотя бы условиться о встрече, записать номер его телефона.

-
Ура! Салют! Маршак и Пантелеев приехали! "- Чуть-чуть хрипловатый


-
Ура! Салют! Маршак и Пантелеев приехали! "- Чуть-чуть хрипловатый

и вместе с тем звонний, совсем еще мальчишеский
(и до сих пор еще

сохраняющий эту мальчишескую хриплость и звонкость) голос. - Ура!
Привет

Ленинграду! ..

Оглядываюсь. От двери идет, улыбаясь, подняв для привета руку, Лев Кассиль - высокий, по-модному одетый, в элегантно распахнутой шаляпинской шубе с воротником-шалью. С ним пришел наш старый знакомый, недавно изменивший

Ленинграду Ися Рахтанов. У этого стиль другой: в зубах трубка, на голове ножаный картуз.
И еще один старый наш питерец и старый-молодой друг - Ваня

Халтурин. Тут же молоденький, худенький редактор Пискунов. Молодая Агния

Барто. Молодая Вера Смирнова. Рудерман. Каневский. Благинина" . Не успеваю

здороваться и знакомиться.

Перед обедом 'V!Ы выкраиваем время, чтобы забежать еще к Татлину, поспдеть полчаса в его тесном и неудобном жилище на Мясницкой, где-то на задворках или, кажется, наоборот - в подворотне
Вхутемаса.
Владимир
Евграфович

рассказывает о Хлебникове и о своих новых планах: построить железную часовенку-ковчег для хранения хлебниковских рукописей.

После обеда едем в гостиницу с намерением полежать, отдохнуть. Но с отдыхом и лежаньем ничего не выходит.
Маршак вспоминает, что не позвонил

Е. Е. Гвоздиковой-Фрумкиной, звонит, и через полчаса эта удивительная старуха,

старая большевичка, подпо.'!Ьщица, появляется в нашем номере.
Приходят и

другие.

Вечер мы проводим у художнюшв Ефимовых, кукольников, петрушечников.

Тут же в тесной комнате, завешанной картинами и засгавленной деревянной русской посудой - ковшами, блюдами, братинами, - над пестрой цветастой ширмой

ефимовские куклы разыгрывают перед нами «Двенадцатую ночь»
Шекспира" .

Потом мы
- что-то едим и з больших деревянных мисок. А еще позже сидим, пьем

чай у старого (по возрасту еще очень молодого) партийного деятеля, давнего приятеля Самуила Яковлевича - наркомпросовского работника Алексинского.

В гостиницу мы возвращаемся глубокой ночью, падая от усталости. Самуил


В гостиницу мы возвращаемся глубокой ночью, падая от усталости. Самуил

Яковлевич сидит в кресле, держится за сердце, тяжело дышит, охает, даже стонет. И вдруг слабым, измученным, еле слышным голосом он говорит:

-
Окунемся?

И вот он начинает читать. набирает высоту и скорость, и вот уже как будто

и усталости нет в его голосе. И уже не согнувшись, а прямо сидит он в г лубоном

гостиничном кресле.

".Что ж молчим мы? Или самовластно

Царство тихой. светлой ночи мая?

Иль поет и ярно тан и страстно

Соловей, над розой изнывая? ..

О МАРШАКЕ
1 49

На столике оглушительно задребезжал телефон.
Снимаю трубку.
Самуила

Яковлевича спрашивает директор детского театра. Говорит - весь вечер звонил

и вот только сейчас дозвонился.

-
Попроси, если ему это удобно, прийти завтра утром. Когда? Ну, часов

в восемь.

Директор не понял, переспрашwвает:

-
В восемь?! Утра?

-
Да ... утра , - говорю я тоже несколько сникшим голосом.

А Самуил Яковлевич, дочитав фетовские стихи, уже читает Бунина. Потом

по его просьбе я читаю Хлебникова:

Ручей с ХОЛОДНОЮ водой ,
Где я скакал, как бешеный мулла,
Где хорошо ...

Потоں1. начитавшись стихов. мы начинаем петь. Самуил Яковлевич затягивает, а я подхватываю:

Для кого весна приятная,

Для меня отрады нет -
Уж таиая я несчастна-а-ая
Да уродилася на свет.

Начинаем негромко, вполголоса, а потом забываемся, расходимся и поем уже

во всю силу легких:

Опять телефон.

Злые люди ненавистные

Да хотят молодость сгубить -
Иэ·эа злата. из-за серебра

Да велят милого ...

Да! Я слушаю . . .

Товарищ Маршак?

Нет, это не Маршак.

Товарищ Пантелеев? Говорит дежурная по этажу. Извините, пожалуйста,

но устраивать ночью дебоши в гостинице не разрешается ...

-
Да ... да . . . хорошо. Благодарю вас.

Вешаю трубку.

-
Ну, кто еще?

Сказать Самуилу Яковлевичу правду я не могу. Представляю, как он рассердится, рассвирепеет, вскочит, кинется к телефону, а то еще и на площадку

побежит объясняться с дежурной. Говорю неправду:


побежит объясняться с дежурной. Говорю неправду:

-
Дежурная. Просит передать, что два раза вечером звонил директор детского театра ... - И сразу же, посмотрев на часы, заявляю: - Знаешь,
Самуил

Яковлевич, пора, пожалуй, спать! Уже поздно!

Нак поздно? Ноторый час?

-
Уже начало четвертого.

-
Выдумываешь! Не может быть!

Засыпает Самуил Яковлевич быстро. А я, перенасыщенный впечатлениями,

уснуть не могу . . . Закрываю глаза, и в темноте плывут передо мной заснеженные

московские переулки. малиновый ковер гостиничной лестницы . . . прыгают, раскланиваются, воздымают ручки ефимовские куклы в белоснежных брыжах ... мелькают. толпятся, толкаются лица всех тех, кого я видел за эти сутки:
Татлин . . .

Буденный ... Юдина . . . а кадемик Марр. Бородатый Халатов кормит калачом зеленого попугайчика . . . Лев Нассиль, вскидывая руку, возглашает: «Салют ленинградцам! » ... Я засыпаю.

А ранним утром, еще темным. синеющим московским утром меня будят голоса. Высунув из-под одеяла нос, вижу Самуила Яковлевича. который с папиро-

1 50
Л. ПАНТЕЛЕЕВ

сой в зубах расхаживает по номнате, бреется безопасной бритвой. А в нресле у

письменного стола спиной но мне сидит наной-то черноволосый, курчавый челове;;

и убеждает Маршака писать детскую пьесу.

9

Была ли наша дружба ровной .и безмятежной? Нет. совсем гладной она не

была, хотя Самуил Яковлевич никогда с этим согласиться не хотел, считая. что

ничто в наших отношениях не изменилось, не меняется и не можег из:vrениться.

«Я не теряю друзей. а всегда ношу их с собой, в своем сердце и в памяти » ,

писал о н в одном из поздних писем. И в этом о н был, конечно, прав, потому что

основа нашей дружбы не нолебалась, а тонкостей и оттенков он, может быть, и

не замечал, не умел заметить.

-
Нан и все Маршани, он очень плохой психолог, - сказала мне как-то

Тамара Григо·рьевна Габбе, сам;,1й близкий, самый добрый и самый, я бы сказал ,

терпеливый друг Маршака, женщина, rшторой так много был обязан Самуил

Яковлевич.


терпеливый друг Маршака, женщина, rшторой так много был обязан Самуил

Яковлевич.

Вскоре после ее смерти он писал мне: « . . . главное, надо стремиться к тому,

чтобы сердце всегда оставалось мягким и нежным... Пожалуй, из всех, кого я

знал (а знал я очень много замечательных людей), больше всего этой душевной

щедрости было у Тамары Григорьевны. Н ней вполне можно отнести слова Толстого о Сулержицком: «Мы хотим быть добрыми, а Левушка - Сулержицний -

добрый». И как эта доброта, это умение вслушиваться в других людей, понимать

их во всей их сложности сочетались у нее с остротой мысли и слова . . . »

Нет, он не всегда был плохим психологом. Иначе он не мог бы таƴ' часто

болеть чужой болью и « разводить рунами» чужую беду. Просто ему, нан и всем

нам, не всегда удавалось сохранять «мягким и нежным» сердце. И ему временами

угрожало то, о чем он писал мне в этом же письме от 22 сентября 1960 года:

«Я вижу, нан ссохлись, нан очерствели многие из моих знакомых (главным

образом писатели), которых я знал когда-то живыми, доверчивыми, легкими на

подъем. Жизнь безо всего того, что может тронуть сердце, вызвать в нем восторг,

умиление или участие, приводит людей в то состояние, в какое впал Плюшкин -

1\Огда-то очень добрый и хороший - по свидетельст•ву Гоголя - человек».

EcJLИ Самуил Яrшвлевич не всегда был добрый (абсолютно добрый. кан Лев

Сулержицний или Тамара Габбе), то желание быть добрым, стремление к само·

совершенствованию не оставляло его никогда. А доброго он сделал в своей жизни

очень много. Я имею в виду не денежную щедрость. Этого, быть может, и не бы·

ло. Но ведь это и не самое трудное: имея деньги, отдать часть их тому, нто нуж·

дается больше тебя. Н ет, он действителыю чужие беды разводил своими рунами - буквально, физичесrш разводил. Снольно раз, когда я попадал в беду (а

беды ходили за мной по пятам всю жизнь), он бросал все свои дела, забывал о

недомогании, об усталости, о возрасте и часами не отходил от телефона, а если


недомогании, об усталости, о возрасте и часами не отходил от телефона, а если

телефон не помогал, ехал са111, а если ехать было не на чем - шел пешком, стучался во все двери, но всем, кто мог помочь, говорил, убеждал, воевал, бился,

дрался и не отступал, пона не добивался победы. И не за меня одного он тан бился. Думаю, сотни и тысячи людей поднимут руки, если спросишь: ному он по:-лог?

Он хлопотал за больного, за арестованного, за товарища, оказавшегося в нужде.

и за говарища, не имеющего квартиры ... Он выхлопатывал персональные пенсии,

железнодорожные билеты, дефицитное лекарство, московскую прописку, путевки

в санаторий ... Не всегда делал он это с улыбкой, иногда морщился, крякал, понусывал большой палец, но все-тани делал. И только в одном случае он был непренлонен, бесномпромиссен и даже беспощаден - ногда дело касалось нанойнибудь неталантливой рукописи, которую издавать, по его мнению, не следовало.

Помню, как в моем присутствии редантор Детгиза уговаривал Самуила Янов·

левича дать хороший отзыв о повести писателя Р., представленной на один из

О .'v\АРШАКЕ
151

детгизовских конкурсов. Редактор говорил, что Р. терпит нужду, подвергался

гонениям. хворает.

-
Простите меня, пожалуйста. голубчик, - перебил его
Самуил
ЯковлеJ3ИЧ,- в вопросах искусства нет и не может быть филантропии. Помогать людям

надо другим способом. А ваш Р. не писатель, а сладкогласый протестантский

пастор, принявший почему-то иудейское вероисповедание".

Нак его ни уговаривали, он мотал головой и говорил:

-
Нет. Нет. Нет.

Всегда ли так было? l{ сожалению, нет, не всегда. В годы «культа» он не

раз давал оценки той или иной книге не по чистой совести, не по велению сердца, а потому, что таковы были требования и установки официальной критики.

Но ведь я пишу сейчас не об этих годах, а о тех давних-давних временах.

когда наши сердца были еще м я r к и :vr и и н е ж н ы м и, когда он мог сказать

мне, :как сказал однажды, обняв меня " посмотрев iV!He щ:ямо в глаза:


мне, :как сказал однажды, обняв меня " посмотрев iV!He щ:ямо в глаза:

-
Дорогой мой, я так хочу, чтобы ты был как аттичесний воин - всегда

прямой, несгибаемый, честный".

10

Собираясь в те далекие годы куда-нибудь в дорогу, прежде чем закрыть свой

плотно набитый дешевый фибровый чемодан, он всякий раз клал поверх всего две

маленькие потрепанные книжки - английского Блейн: и русскую псалтырь.

До чего же ярко и отчетливо вижу и че:vодан этот, и диван с кожаными потертыми пуговками, на котором этот чемодан стоит, и шведские застекленные

шкафы, и невысокий красного дерева письменный стол, заваленный рукописями,

корректурами, книгами. письмами " . Вижу и хозяина этой продымленной, проку·

ренной комнаты, :который торопливо и суетливо, как всегда двигаются люди перед

отъездом, не ходит, а мечется по кабинету, с усилиями продевает у себя на шее

запонку. чертыхается, охает, крякает, шутит, смеется, отк,1икается на телефонные

звонки и при этом успевает еще читать тебе свои последние переводы из Шекспира или из Блейна. Вижу и себя в уютном старом кресле и вижу почему-то

пепельницу на потертом кожаном подлокотнике - этот серебряный маленький

ящичек, неудобный, невместительный, всегда переполненный, похожий на те

ящички для окурков, которые вделываются в стенки железнодорожных вагонов .

... Подумать только, что все это - и стол, и диван, и шкафы, и кресло, и

милая маршаковсная пепельница-ящичек,- все это и сегодня, сейчас вот, сию

минуту стоит в его кабинете на улице Чкалова. А как все это пусто, безжизненно.

мертво и как небось тихо, как холодно и тихо там сейчас.

д\ JH[ JE ]В ]Н[ и ][( ]П[ и се А\ 1Г JE Л\JI[

А. ШАРОВ

*


мертво и как небось тихо, как холодно и тихо там сейчас.

д\ JH[ JE ]В ]Н[ и ][( ]П[ и се А\ 1Г JE Л\JI[

А. ШАРОВ

*

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
][1" орчак доходит до нас медленно, долгими годами, действительно
«как свет
L\, угасших звезд»; когда думаешь о Корчаке, эта поэтическая метафора вновь обретает первоначальный смысл.
Сила его воздействия в том, что он возникает перед нами одновременно сказочным мальчиком, королем Матиушем с зеленым знаменем детства в руках и мудреuом, открывающим детство, как неведомый мир; ведь совсем не все, что рядом, нам доступно ...
Люди сначала начертили карту Земли, а потом карту своих кровеносных сосудов.
Сперва Карл Фриш расшифровал язык пчел, и лишь после него, в удивительной книге
Корнея Чуковского «От двух до пяти», мы стали постигать великий и неведомый детский язык, к которому прежде снисходили, как к собранию курьезов.
Восьмилетний мальчик, оторвавшись от сказки Корчака, чувствует себя королем таинственного де1ского королевства, а мы, взрослые, прочитав заповедь
Корчака -
ඛб е з я с н о r о, п е р е ж и т о r о в о в с е й п о л н о т е д е т с т в а и с к а л е ч е н а

в с я ж и з н ь ч е л о в е к а»,- с какой новой ответственностью и с каким порой чувством невосполнимой, ранящей душу вины глядим на детей - вечный и главнейший источник многоuветности мира.

Януш Корча к - Генрик Гольдшмит - родился в Варшаве в 1878 году в интеллигентной еврейской семье; отеu его был известным адвокатом. Л итературный псевдоним - Януш Корчак - он принял юношей, в первых своих писательских опытах, и под


этим именем стал одним из самых любимых и ca:vrыx почитаемых мыслителей педаго· гики и детских писателей не только Польши, но и всего мира.
Продолжатель лучших традиций культуры своей страны, он был теснейшю1 образом связан с русской литературой, и прежде всего с Чеховым, которого называл юобн· мым своим писателем. Его объединяла с Чеховым не только некоторая общность су;н,Gы: оба они были и писателями и врачами, и призвания эти сливались у них в удивите . 1ьном единстве, оба очень рано встретились с горем.
Но общность их не только в этих внешних приметах. Мне все кажется, что вот уж кто был действительным и совершенным чеховским человеком - это Януш Корча к.
Он, который прошел жизнь с такой болью за мир, с такой чеховской жаждой сажать леса, с таким талантом самоограничивать себя одной правдой - всегда: и у постел11 больного, и за письмеш1ым столом, и в отношениях с людьми. С такой верой, что именно ты до последней секунды должен делать горе мира менее безысходным, что без этого в жизни человека нет разумного смысла.
Он был ребенком, когда отеu его, добрый и талантливый человек, безнадежно заболел. Борьба с болезнями и страданиями людей сделалась идеей его жизни. Он был на фронте военным врачом, спас множество людей, бесстрашно рискуя своей собственной жизнью, но и война не отвлекла его от вечной мысли о детях; да и войну с самой войной, как казалось ему, надо начинать в душах детей, реформы в жизни взрослых -

ЯЮШКОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 53

с мудрого устройства жизни детей, уничтожение расового неравенства и гнета - с недопущения его в детские души.
Он написал чудесные сказки, которые во множестве сердец заняли место рядом

со сказками Андерсена. Приглядитесь, как читают его сказочную повесть «Король
Матиуш» дети: с тем самозабвенным вниманием, с каким слушают они друг друга,


читают так - не напрягаясь,- будто слушают самих себя, свою мечту, самый голос детства.
Как в судьбе Л енского пророчески угадывалась судьба Пушкина, так и в Матиуше, короле-ребенке, мечтавшем реформировать мир детства и так трагически столкнувшемся со злыми силами, горько угадывается жизненный путь Корчака.
Он мечтал о зеленом знамени для детей всего мира - зеленом, как лес, как природа, неотделимая от души ребенка,- и под этим зеленым знаменем прошел всю свою ж изнь.

«детские годы - это горы, ю которых река берет начало и где определяет свое направление»,- писал Корчак. «Что в конце? - спрашивал он себя в самые горькие минуты и отвечал:- В конце - р е б е н о К».
Он, как никто прежде, видел и величи·е, красоту детства, и его беззащит·ность.
Он писал: «Однажды я долго сидел в поле и слушал, как пели жаворонки.
И я подумал, что сердце жаворонка должно походить на сердце здорового, веселого мальчишки: любит доводить себя до изнеможения и быстро отдыхает».

И в другом месте: «Бедные вы мои лилипутики в стране великанов! Голова у вас вечно задрана вверх, чтобы что-нибудь да увидеть. Окно где-то высоко, как в тюрьме ... »

Он писал: в принципе неверен «наш взгляд на ребенка - что его как бы еще нет, он только еще будет, еще не знает, а только еще будет знать, еще не может, а только когда-то сможет».


Сколько из того, что «может» ребенок, мы потом безвозвратно теряем : силу и цельность его чувств, его особое восприятие природы и красоты.
«Это не пустая фраза, когда я говорю: счастье для человечества, что мы не в силах подчинить детей нашим педагогическим влияниям и дидактическим покушениям на их здравый рассудок и здравую человеческую волю».
На фронте первой мировой войны, работая военным врачом в русской армии, среди постоянной опасности, Корчак создает книгу «Как любить детей» - как бы свое завещание - и пишет там:
«Ребенок превосходит нас силой чувств. В области интеллекта он по меньшей мере равен нам, ему недостает лишь опыта».
Так он верил. Впрочем, в это же верили и Пушкин и Толстой. О гениальности детей говорили такие разные художники, как Пастернак, Цветаева, Пискатор, Чуковский. "Если бы глаз человека не был так похож на солнце, он не видел бы солнца в небе»,- писал Гёте. Чьи глаза больше похожи на солнце, чем глаза ребенка?
Корчак говорил:
«Мыслей у детей не Мfнr·ше, и они не беднее и не хуже, чем у взрослых, тольк•.

они д р у г и е. В нашем мышлении образы линялые ... чувства тусклые и словно покрытые пылью. А дети думают сердцем, не умом. Поэтому нам гак трудно найти с ними общий язык, поэтому нет более сложного искусства, чем умение с ними говорить».
Многие из нас безъязыкость при общении с детьми пытаются заменить навыком приказывать, требующим ведь так мало слов и так мало талан га.

Корчак приходит сразу, одновременно и к детям и к взрослым, двумя рукам;ග, крепко и нежно обнимая мир. «Я исчезну, обнимая вас холодеющими руками»,- писал
Niихаил Светлов. Корчак и сам был одновременно взрослым и ребенком, то мудрой старостью мира, смертельно усталой от войн, горя, несправедливостей, то детством, все видящим впервые.
В книгах своих, говоря о детях, он вдруг - кажется, что незаметно для самого себя,- начинает писать от их имени: «И взрослые любят хорошую погоду, но они лумают, рассуждают, а м ы словно пьем ее».

1 54
А. ШАРОВ


1 54
А. ШАРОВ

Он имел право на это «М Ы». Часrо кажется, что его пером водит рука ребен!(ඝ, ыысль ребенка. Одна из лучших повестей Корчака так и называется: «Когда я снова стану маленьким».
«Создавал ли кто-нибудь до Корчака образ личности, раздвоенной на детство и зрелост1,?» - спрашивает ученик Корчака, сотрудник его и биограф Игорь Неверли.
В Освенциме, Треблинке и других фашисгских лагерях на вопрос: «Как выйти отсюда?» - отвечали: «Через трубу крематория, дымом». l\срчак вышел из Треблинки, где был сожжен вместе со сඞоими воспитанникам;r, ребятами из варшавского Дома сирот,- сказкой и светом. Светом, озарившим по-новому самую затемненную и больше всего нуждающуюся в свете, тепле, добре часть человечества. Светом, который сделал видимыඟච - для тех, кто этого 'i:Очет,- невидимое раньше.
Светом, бесконечно необходимым нам, чтобы дети не казались «бедt1ыми лилипутика ми».
Прадед Януша Корчака - Генрика Гольдшмита - бьт стекольщш<ом, «помощником солнца» И правнук его навсегда останется в нашей памяти Пu).IОЩНИКО).\ со.1нщ!, помогавшим солнцу светить и в черную, кровавую ночь.


После войны мы узнали сперва только о подвиге Януша Корчака, о последни;( лнях его жизни; до того мы почти ничего не слышали об этом великом писателе, педагоге и враче. Каждому из нас было бесконечно важно увидеть настоящего святого на земле, обезображенной лагерной колючей проволокой, под небом, затянутым дымом освенцимов.
По миру прошла легенда о Корчаке, необходимая тогда людям, как воздух; скорбная и правдивая, она на время заслонила от нас невысокого человека с детскими голубыми г.ඡазами, застенчивого и одновременно наделенного железной волей, каким был в жизни «старый доктор».
Не святого - он не любил высоких слов,- а просто человека, подвиг которого тянулся не только несколько последних часов или дней, а больше полустолетия, с семи лет, когда он впервые (как все дети, сердцем, а не умом) понял, что сделать !V!Ир счастливым без создания справедливой школы нельзя; с семи лет - это не опИСJ(а.
В его школьном дневнике осталась запись: «Чувствую, во мне сосредоточиваются неведомые силы, которые взметнутся снопом света, и свет этот будет светить мне до


последнего вздоха. Чувствую, я близок к тому, чтобы добыть из бездны души цель и счастье».
Позже он писал о себе проще и с каждыҍJ годом скупее, но тогда его, видимо, затопило новое - непонятное ему самому, требовавшее необыкновенных, торжественных слов.
Ребенком он порой чувствовал непосильную ответственность реформатора мира, а взрослым, стариком почти, воспринимал окружающее с цельностью ребенка, не анализирующего, а «пыощего» все - природу, воздух, людей, первый снег, луч солнца.
Подвиг Корчака возникает перед нами заново не как чудо, а 1<ак естественное продолжение всей жизни - сеi'1час, когда мы читаем переведенные наконец на русский язык его педагогические труды, сопровождаемые вдохновенным с,1овом о Януше Корчаке Игоря Неверли 1.
Корчак предстает в книге таким же и одновременно другим, чем в легенде,
ත;е только человеком, самим своим существованием утверждающим справедливость и человечность в основе мира, но и непримиримым, теперь уже бессмертным, а значит, неуязвимым для врагов борцом за эту справедливость и человечность; конечно, эти нравственные понятия - в основе всего, но как трудно бывает вновь пробиваться к этой основе, какой это дается ценой.

П режде всего еще несколько строк о последних месяцах и днях Корчака.
Дом сирот переводили в гетто. Корчак поднялся в свою комнату на чердаке, как всегда осторожно отворив железную дверь, чтобы не вспугнуть воробьев и голубей.

1 Я н у ш
К о р ч а н.

вич.
«Просвещение».
М..

Избранные педагоrичесние произведения. Перевод К. Сенне-
1966.

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
155

Он попрощаJ1ся с комнатой, где десятилетия жили птицы, и он, и больные дети - такие, как полупарализованная Наця, нуждающаяся в постоянном уходе,- где родились король Матиуш и маленький чародей Койт:rсь: кто будет корජшть воробьев крошкаඣ1и


и кто поможет Матиушу, если тот снова попадет на необитаемыi'1 остров или ему будут угрожать другие беды? ..
В сказки он верил и в чудо верил, может быть, даже до п•хледних секунд жизни, но это не мешало ему ясно видеть все горе той, детской половины мира, ради которой

ОН ЖИЛ.
Это были не розовые сказки, не те, что заслоняют правду.
Когда-то, в сочельник, переодевшись Миколаем - дедом Морозом,- с седой бородой, в вывороченном тулупе, с мешком деше13ых игрушек за плечаҌ1и, он пришел в ка·
ඤ·юрку к Рыжему - беднейшему из бедных, «потаскухиному ублюдку», как звали его однолетки, и Рыжий спросил Корчака :
Дедушка, ты в самом деле святой?
Конечно!
Тогда возьми меня к себе.
Тебе так плохо? .. - спросил Корчак.
Самое тягостное заключалось в том, что принести подлинную справедливость


в детский мир, где всегда оседает горчаi1шее соре взрослых,-- действительно оказалось бы по силам только святому.
Не было еще созданных им позднее детских домов - Доඥ1а сирот и Нашего до:;1а, куда он -.юг бы взять Рыжего.
Однажды в Нашем доме нз уроке он спрашивал ребят: кто кем собирается стать?
- Я хочу сделаться чародеем! - сказал один мальчик.
Сказка тут, в доме, жила полноправно, ее не прогоняли с уроков, как в обычных школах, она не дожидалась ночи, чтобы опуститься в детские сердца по лунному л:1- чу.
М альчик сказал еще:
- Мой отец судья, и я буду с удьей. Но х о ч у я стать чародеем.
Вероятно, лучше было бы, доведись мальчику исполнить свое желание. Судей в мире хватает, а чародеев мало, и они скоро гибнут от руки палача или рано умирают своей смертью. Гитлеровцы расстреляли в Чехии Владислава Ванчуру, чудесного сказо<rника, в Польше сожгли Я нуша Корчака.
В Варшаве и сейчас существует Наш дом, им руководят верные последователи
Корчака.
Там, вероятно, по-прежнему отмечаются праздники, которых нет больше нигде на свете,- н апример, «День Первого Снега».
И стоят невидимые - в углах, у стен - тени сожженных фашистскими палачами детей, которые, должно быть, вернулись сюда; куда еще?
Двести теней. Или миллионы, если с детьми Корчака пришли и другие дети, которых мир мы все не сумели сберечь.
Детский дом переводили в гетто, и пан Залевский, сторож Дома сирот, решил переселиться за стену вместе с детьми.
Он сказал: «Я и там пригожусь».
«Мы даем вам одно - тоску по лучшей жизс1и, которой нет, но которая когда-нибудь будет, по жизни правды и справедливости»,- говорил Корчак своим воспитанникам. Значит, тоска по правде и справедливости - сильная, сильнее смерти - входила в души взрослых сотрудников Корчака так же, как детей.
Нет, сказки Корчака не розовые, а красные, кровоточащие.


Нет, сказки Корчака не розовые, а красные, кровоточащие.
Залевского избили гитлеровцы; полумертвый он nробрался в варша вское гетто, к детям. «Как же без детей. В конце - ребенок». Это была как бы религия, которой жили взрослые в Доме сирот и Нашем доме, единственная религия, не унижающая,


а возвеличивающая человека.
«".Юношеское время мира уже прошло, и лучшая пора творениii уже прошла,

уже миновала, и время почти уже прошло, уже почти миновало». Это строки из книги
Баруха, созданной задолго до новой эры. Так рано стало человечество свыкаться с темчой и безнадежной старостью. В мире ребят, и частице его - корчаковском Доме си-

1 56
А. ШАРОВ

рот,- не было «конца времен». Там время всегда рождалось, восходило, как солнце.
Как ни трудно было там работать, взрослые были счастливы в этом мире; со счастьем, если оно настоящее, остаются до конца.
В августе Залевского расстреляли во дворе Дома сирот.
В царской армии Залевский служил гренадером - значит, ему уже перевалило за пятьдесят. Мертвые не стареют, и сейчас он сверстник людей моего поколения. И сам
Корчак сейчас понятнее, ближе, он как бы старший брат поколения, объединенного ненавистью к ф ашизму, ко всякому кровавому произволу.

Дом сирот жил по-прежнему. Как всегда, действовали суд и сейм-самоуправление, издавалась газета. Стефания Вильчинская, ученица Корчака, оставшаяся в гетто с ним и ребятам и. учила детей.

К:орчак много раз повторял, что в жизни ребенка драгоценен каждый час и каж
.:.1ая секунда; они драгоценны сами по себе, а не тuлько как звено, подготсвляющее

к взрослой поре. Он презрительно называл «Моралью п гицевода» попытки рассматривать ребенк< как нечто -неполноценное, ка·к «сырье». «Мала рыночная стоимость несозревшР. го. Л ишь перед человеческим законом и богом цвет яблони стоит столько же, что и плод, и зеленые всходы,- сколько спелые нивы».

В книге «Право детей на уважение» Корчак писал: «Берегите текущий час и се
ඦодняшний день ... каждую отдельную минуту, ибо умрет она и никогда не повторится.
И это всегда всерьез: раненая минута стане1 кровоточить, убитая - тревожить совесть. Мы наивно боюлся 01ерти., не сознавая, что жизнь - это хоровод уට1ирающих п вновь рождающихся мгновений».


Вся история Дома сирот свидетельствует, как глубока была убежденнvсть Корчака во всем этом. Он делал все невозможное - ничего «возможного» уже не оставалось,- чтобы каждое мгнове;1ье было здесь чуть счастливее; нет, не счастливее, а чуть менее страшным. До последнего дня в классах шли уроки, репетировалась пьеса.
Корчак 11исал в дневнике:
«Пасмурное утро. Половина шестого. Кажется, день начинается нормально. Говорю Ганне:
- Доброе утро.
Она отвечает удивленным взглядом.
Прошу:
- Ну, улыбнись же.
Бывают бледные, чахлые, чахоточные улыбки».
Надо было «извлечь из своей души» силы жить и дать их двуҍ1стам обреченным детям; насколько это труднее, чем самому умереть.
Иногда веришь, что, когда забудется самое проклятое имя Гитлера - о нем будут

говорить: один нз па.1ачей страшных времен,- о Корчаке и его детях помнить будут.
Страшно, если и этому суждено исчезнуть из сознания чеJrовечества - матер<:й, детей.

8 истории палачи либо забывались, либо время обесцвечивало кровь, пропитавшую мундиры, и оставались только реляции о победах - почти всегда мнимых, беспоJJезных
I·ඨароду, ордена, ореолы, прилежно выковаඩ-шые мастерами подеJючных искусств.


Корчак писал в дневнике: «Район 9сужденных, со дня на день меняется его лицо: гюрьма - зачумленные - сумасшедший дом».
Но были у гетто и свои 1<репости - подполье, где готовилось восста1iие, и совершенно безоружный, беззащитный Дом сирот Корчака.
Крепости не только гетто, но и всего челоsечества, как мы пон11маем сейчас.
Сотни людей пытались спасти Карчека. "На Белянах сняли для него комн<.ту,
11риготовили доку>1енты,- рассказывает Неверли.- Корчак мог выйти из гетто в любую минуту, хотя бы со мной, когда я пришел к пему, имея пропуск на два лица - техника и слесаря водопроводно-канализационной сети. Корчак взглянул на меня так, что я съежился. Видно было, что он не ждал от меня такого предложения... Смысл ответа доктора был такой". не бросишь же своего ребенка в несчастье, болезни, опасности. А тут двести детей. Как оставить их одних в запломбированном вагоне и в газовой камере:? И можно ли все это пережить».

ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 57

... В комнате Корчака - не той, на чердаке, откуда випен был весь мир, а в гетто, рядом со спальней,- лежали больные дети и отец одной из воспитанниц, умирающий портной Азрылевич. Больных становилось все больше, и ширма, отгораживающая стол
Корчака, придвигалась, вжимая хозяина комнаты в стену, надвигалась, как знак приближения конца.
Днем Корчак ходил по гетто, правдами и неправдами добывая пищу для детей.
Он возвращался поздно вечером ; иногда с мешком гнилой картошки за спиной, а иногда с пустыми рукам и пробирался по улицам между мертвыми и умирающими.
По ночам он приводил в порядок бумаги, свои бесценные тридцатилетние наблюдения над детьми - их ростом, физическим и душевным,- и писал дневник.
Он писал: «Последний год, последний месяц или час. Хотелось бы умира1 ь, сохраняя присутствие духа и в полном сознании. Не знаю, что бы я сказал де1 ям на прошанье. Хотелось бы только сказать: сами избирайте свой путь».
Он еще верил, что умрет один, дети останутся. Не мог поверить, что есть кто-то, способный убивать и детей.


И думая о детях, он повторял самую свою главную мысль: избиi)аiiте свой путь, не давайте подменить его чужими, фальшивыми, навязанными вам путями.
Он писал:
«Я поливаю цветы. Моя лысина в окне такая хорошая цель.
У часового винтовка. Почему он стоит и смотрит?
Нет приказа?

А может, в бытность свою штатским он был сельским учителем или нотариусом, дворником в Лейпциге, официантом в Кельне?
А что бы он сделал, кивни я ему головой? Дружески помаши рукой?
Может быть, он не знает, что все так, как есть?
Он мог приехать лишь вчера, издалека».
Это последняя дневниковая запись.
Значит, когда он писал это, он верил, что во всех людях - и в эсэсовце-часовом rоже - есть человеческое.

Ненависть к злу необходима. Но человечеству необходимы и люди, неспособные испытывать ненависть.
Пятого августа сорок второго года по приказу гитлеровцев Дом сирот - дети и взрослые - выстроился на улице. Корчак и его дети начинали последний путь. Над детским строем развевалось зеленое знамя Матиуша. Корчак шел впереди, держа за руки двух детей - м альчика и девочку. Фашисты невольно сторонились. Казалось, идут победители.
Колонна обреченных детей с детской силой и бесстрашием разрезала самый строй фашизма. Человеконенавистнический фашизм еще жил, он и сейчас не погиб окоt1чательно, но ему не оправиться от этого ножевого удара.
Дети шли на Умшлагплаu молча, в полном порядке.

В о главе колонны шел Корчак, больной старик, великий человек, до конца неся на своих плечах и на сердuе самую тяжелую ношу на Земле.
Из В аршавы поезд повез детей в Треблинку. Только один мальчик выбрался на волю; Корчак поднял ero на руки, и мальчику удалось выскользнуть в маленькое окошко товарного вагона. Но и этот мальчик потом, в Варшаве, погиб.
Говорят, что на стенах одного из бараков в Треблинке остались детские рисунки - больше ничего не сохранилось.


Очевидцы рассказывают, что некоторых детей фашисты вешали на глазах у товарищей - для забавы. Другие были сожжены. В одном из фильмов о фашизме - искреннем и талантливом - авторы предупреждают зрителей, что они не хотят запугивать и поэтому самое страшное не показывают. Я смотрел картину, а перед глазами возникало виденное в дни войны: умирающие люди, серой пеленой ползущие по аккуратным ас· фальтированным дорожкам Освенuима навстречу нашим танкам, свалившим проволочные заграждения лагеря, и нашим полевым кухням, медсанротам и санбатам, ринувшим· ся в пролом.

1 58
А ШАРОВ

И возникает корчаковский поезд и повешенные, сожженные дети.
Вероятно, не наступило и никогда не наступит время амнистировать друг друга от воспоминаний обо всем этом; права на такую амнистию нет ни у кого.
После войны в Австрии один из бывших лагерников - очень больной человек, он вскоре умер - говорил мне:
- Умирать не страшно. Не знаю, как другие, а я каждый вечер расстаюсь со своим дневным существованием, а утром - с существованием ночным. Ночью я еще в лагере - всегда, каждую ночь. И это не Освенцим даже, а лагерь для одних только маленьких детей. Ночью я превращаюсь в такого ребенка, высохшего, сморщенного, не разберешь, сколько лет; такие были и в Освенциме. Я з1Jаю, помню во сне, что мне семь лет, и я как раз должен был пойти в школу, когда все произошло. Помню, что мне покупали книжки, тетради, пенал. И знаю, что никогда в школу не попаду, что вообще больше не будет ничего, кроме лагеря ... Если умрешь ноഹDЮ, в посJ1едние секунды представится, что тебя - вот такого ребенка - разрывают собаки или сжигают в печи. А днем, в по,1- ном сознании, умирать не страшно. Не так стj)ашно. Днем - умрешь на воле.
Это тяжело, но пусть такие сны время от времени снятся всем нам.
История гибели Корчака - предупреждение человечеству: это не может повториться.
Жизнь его, сказки, педагогические труды, все вместе - одна из самых бесrщ:-.шромиссных, разумных и человечных иопыток найти пути, исключающие торжество человеконенавистничества.


Есть книги, после прочтения которых мир видится чуть иначе, под другим углом
:оsрения, в ином свете.
Едешь rю старой дороге в Михайловское, и оттого, сrто по этой самой дороге столько раз мчался, торопя коней, Пушкин - то несчастный, то счастливый, всегда полный нетерпенья,- и по ней темной ночью казенная упряжка вскачь несла повозку с телом убитого поэта, и оттого, что дорога как бы проложена по самому гребню земли - по сторонам речки, рощи, бескрайняя даль, кажется, если бы не дымка на горизонте, страна открылась бы «от финских хладных скал до пламенной Колхиды»,- от всего этого душой овладевает безграничная пушкинская ясность.
Или читаешь Андерсена. Теплый цветной свет заливает мир. В этом свете черной тени не так легко вновь отделиться от своего хозяина, чтобы мучить людей.
Может быть, именно свойство искусства менять все вокруг имел в виду Пушкин, когда писал: «".и сквозь магический кристалл». Эти магические кристаллы не просто расцвечивают окружающее, но меняют его - и всегда в одном, для каждого автора особом, своем направлении, под одним, особым, неповторимым углом зрения. Так возникают новые миры - пушкинский, чеховский. Миры Толстого, Достоевского.
И, как ни странно, так, по-своему меняя окружающее, эти магические кристал,1ы не мешают, а помогают и нам видеть «По-своему», только точнее, бесстрашнее, чем раньше. Видеть и прекрасное, и далекую еще беду.
Эти магические кристаллы всегда перед глазами, даже если мы этого не осознаем.
Существование их отличает наше зрение от зрения первобытного человека. И еще больше от зрения палача.
Создатели «майнкампфов» очень скоро приступают к уничтожению "Чагических 1<ристаллов; ненависть к силе искусства преображать мир всегда отличала нелюдь от человека; как же верноподданный будет созерцать окружающее с единственной точки зрения «майнкампфов», если есть и другие углы зрения?
Эти магические крисrаллы плавятся в огне костров, сжигающих книги, чтобы твою душу ничто не могло защитить; чтобы между тобой и догмой-«святыней» была пустотз.


Есть писатели, обладающие почти безграничной пластической силой. Читаешь страницу за страницей - и видишь, как серебрится река, чувствуешь, как самозабвенно любит женщина.
Но откладываешь книгу - и поразительное ощущение, что мир - весь, сразу - cтaJJ другим, светлее, добрее, что в нем прибавилась не бывшая раньше краска или пусть самый слабый оттенок нового, но совершенно нового,- не возникает у тебя. Свет таких


ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
159

книг, порой ослепительно сильный, освещает только окрестности и только на время.
Или - он отраженный, не свой.
Когда читаешь К.орчака и потом отрываешься от сказок, дневников, педагогических трудов, которые так различны по жанру и, несмотря на это, все вместе представляют единую исповедь,-многое кажется другим. Гы по-иному видишь и понимаешь детей. сJ1ышишь их голоса, не просто «по-иному», а открываешь рядом с обычным, взрослым миром другой, удивительный - детский. Ты видишь детей через магический кристалл, который Януш Корчак принес и оставил людям; даже фашисты не смогли сжечь его в Треблинке.
Окружающее предстает перед тобой гак, как оно видится ребенку: «У дивителе!J этот мир. Удивительные деревья, как удивительно они живут. У дивительны1: маленькие червяки - живут так недолго! Удивительные рыбы - живут в воде, а человек задыхается в ней и умирает. Удивительно все. что прыгает и порхает кузнечики, птиuы, бабочки.
И звери удивительны - кошка, собака, лев, слон. И на редкость удивителен сам человек ...
- Что удивительно?
Все. Все, что ты помнишь и о чем забываешь. И как человек засыпает, и что ему снится, и как просыпается, и что было и не вернется, и что будет. И воспоминания, и память, и мечты, и намерения, и решения».
Перед нами - дети; они· играют на дворе, в глубокой задумчивости wyдpeua сидят у окна и неотрывно смотрят на что-то, значение чего почти непонятно взрослому, на лист, облако, воробья, лужу на дворе, шепчутся о чем-то, самим себе шепо
'i ОМ рассказывают что-то, идут, потом бегут, почти летят, превращаясь в тепливоз, в самолет, в птицу - не просто ребята, а поэты, философы. художники.
Понимание этого никто до Корчака так пvлно и uсuбt=шю не вносил в мr;р.
И онс многое изменяет в каждом из нас.


Замечательные школы, руководимые великими педагогами, Liaщe всего недолговечны; это очень горько, но понятно и объяснимо. Педагоr готовит детей для будущего - ведь им только через десять, пятнадцать лет начинать взрослу1u ()бщественную жизнь,- воспитывает их в высоких нравствен1;ых нормах, которые, по е1 о убеждечию, должны стать законом будущего. Он создает угопию, но не на бумаге, а в жизни, и силой своего таланта переселяет ее в сегодняшний день. Кругом идет обычная, гру.:ാ ная жизнь, а тут, в детском мире, стрелки часов передвинуты на пятпадцать лет вперед.
Эта ут::шия постоянно разрушается под ударами окружающего. ей грозит нравственная энтропия, она вызывает ненависть обывателей, как все непонятное, слишкоഺ1 сложное. Какую же надо иметь силу души, чтобы долгие годы сохранять веру


ь справедливость и жизненность того, что ты создаешь. И сохранять не только в себ<഻ самом. но и в сотнях детей, чтобы, не остывая, Гоj]ьфстримом течь среди ледяного пространства.
Дом сирот и Наш дом были созданы в Польше Пилсудского, где так сильны были шовинизм, соuиальное неравенство, и эти детские республики просуществовали при жизни Корчака четверть века.
Само это бесконечно важно как свидетельство того, что человек даже в тяжеJiейших условиях может жить по-людски, строить разумный мир для других. «Я существую не для того, чтобы меня любили и мной восхишались, а чтобы самому дейст
!ЮВать и любить,- писал Корчак в дневнике.- Не долг окружающих мне помогать. а я сам обязан заботиться о мире и человеке».
Бой Корчака и его ребят с предвестниками фашизма и с сами:w фашиз\ю഼t начался не в варшавском гетто, а за десятилетия до оккупации Польши гитлеровuами и не прഽкращался ни на час.
Для тпржества фашизма непременны не только определенные соuиалыiые условия. но и непредставимой степени уровень нравственного одичания. Вся суть педагогики Корчака - непрерывное стремление противостоять 3Тому пpoueccv, с:шжать уровень жестокости, дать возможность детям nлыть против самого грозного и мерзкого течения, какое знала история человечества.

1 60
А. ШАРОВ

В Польше и за ее пределами rrарастало бесправие, выносились несправедливые пµиговоры, вызревала подлая лагерная идея. «Судебная газета» Дома сирс.•т писала

в это время:
«У взрослых есть суды. Эти суды взрослых нехорошие." Они назначают разныኦ наказания: штрафы, аресты, каторжные р аботы, даже присуждают к смертной казни."
И все время люди думают, как бы сделать так, чтобы суды были справедливые. А есть


и такие люди, КО'I'орые думают, как бы сделать так, чтобы совсем не 1-:ужно было судов, чтобы люди и без судов не делали ничего дурного» .
. "В предвоенные годы прогрессивные юристы и писатели отмечали рост престуrካ ности и резкое усиление репрессий : чисJiа казней, возргстаrше сроков тюремного заключения. Общество, потерявшее или теряющее высокие идеалы, пытается силой обеспечить движение в избранном направлении, идеи подменяются фетишиз2цией па.ኀки; так при раке соединительная ткань заменяет нервные и другие высокооргани
:ювl'!нные клетки. В прусских школах детей пороли, выбивая из будущих 0>сэсовцеs,
Jiагерных охранников и лагерных палачей все <:еловеческое.
Дом сирот не отделен от окружающей среды - зло проникает и в него, культ з,1а, силы. В это время кодекс детского товарищеского суда Дома сирот провозглашает свой, противостоящий фашизму закон человечности:
«Если кто-нибудь совершил проступок, лучше всего его простить. Если он соР.ершил проступок потому, что не знал, теперь он уже знает. Если он совершил проступок нечаянно, он станет осмотрительнее. Если он совершил проступок потому, что ему
1 рудно привыкнуть поступать по-другому, он постарается привыкнуть. Если он совер
ኧаил проступок потому, что его уговорили ребята, он больше не станет их слушать.
Если кто-нибудь совершил проступок, лучше всего его простить в надежде, что сн исправится .
. "Суд - это еще не сама справедливость, но он обязi'!н стремиться к справедлизости; суд - это еще не сама истина, но он жаждет истины.
Судьи могут ошибаться. Судьи могут наказывать за поступки, которые и им самим случается совершить, и называть плохим то, что и им самим доводится делать
(вспомним, что речь идет о ребячьих проступках.- А. Ш.).
Н о п о з о р т о м у с у д ь е, к о т о р ы й с о з н а г е л ьн о в ы н е с е т н е с п р ав е д -՜ и в ы й п р и г о в о р».
Нача.%ные сто параграфов кодекса коf:чаются одним словом: «П р о с т и т Ь».
«Простить."», «Простить», «Простить ... » - rrочти как молитва разносится по vrиpy,


«Простить."», «Простить», «Простить ... » - rrочти как молитва разносится по vrиpy,
1,оторый все яростнее стремится осуждать - справедливо или несправедливо,- наказывать, п,ресекать.
Умеренность наказаний часто вызывает недовОJiьство.
Мещанин прежде всего жесток, зол и мстител е н · это отмечали· еще дхтоевский. Чехов,
Горыкий. По:v1- ните у Чехова: «Опыт научил его (Старцева.- А. Ш.) мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то ':/То мирный, благодушный и даже неглупый человек, но стоит только заговорить с ню1 о чем-нибудь несъедобном, напри
ከ1ер о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и о-1 ойти. Когда Старцев пробоы1л
:ኩа говорить даже с либеральным обывателем, напримኪр. о том, что человечес1 во, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрзшив<'Л . «Зr;ачит. тогда всякий может резать на улице кого угодно?»
И еще у Чехова:
«да и не смешно ли помышлять о справедлИ!юсти, когда всякое насилне Бстречается обществом, как разумная и целесообразная необходимость, и всяк11й акт милосердия, например оправда rельный приговор, вызывает целый взрыв ;:еудсвлетвореНН(}ГО, мстительного чувства?»
Воинственное добро встречает соnротиsление и среди некоторых ребя r в Доме сирот. Корчак пишет:
«".Когда мы проводи,1и беседу о злости, один мальчик написал: «Когда я злюсь, я так и убил бы». Суд никого не убива.1, вот ребята и были им недовольны».


ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ
1 6 1

И в другом месте:
«Суд не творит чудес, но не творят их ни просьбы, ни угрозы, ни гнев, ни палка.
Ведь и там, где есть телесные наказания, некоторые ребята говорят: «Ну и что? Мне совсем не было больно». И не исправляются, а, наоборот, портятся, огрубляются».

Против такого суда, пишет Корчак, выступают те ребята из Дома сирст, «Которые

не хотят быть свободными, а хотят быть рабами».
Идея насилия заразительна - она п ривлекает иногда и взрослых, а порой, что

самое страшное, даже детей.
Воспитатель вынужден искать сотни решений, различных для каждого случая жизни и для каждого ребенка; это трудно, тут неазбежны ошибки. Однажды взяв в руки палку, он чувствует себя алхимиком, отыскавшим философский камень, или знахаремврачом, в тигле которого универсальное лекарство, равно действенное и против туберкулеза, и против рака.


Со временем обнаруживается, что философский каᔲ1ень золота не дает, «излеченные» знахарем гибнут с еше больuппш муками, а из нещадно сеченных подростков выходят самые опасные, презирающие и ненавидящие людей преступники, лагерныᔳ начальники вроде Гесса.
Но доверие к палке остается, и остается опаснейшая привычка: всегда прибегать к испытанным, пригодным для всех случаев решениям.
Основные положения инквизиции и фашизма предельно элементарны: уничтожай еретиков, инакомыслящих, людей других рас. Этому п ротивостоят вся подлинная мудрость и подлинное искусство, накопленные человечество:vr за века. Чтобы стать коммунистом, надо овладеть всей культурой прошлого, говорил Ленин.
Но как же это трудно - вобрать в себя все великое, с боем добытое и выстраданное человечеством.
Тогда возникает мысль: сделать мудрость попроще, даже совсем простой, не требующей усилий ума. Есть сказка о Злой и Доброй Королевах. Злая Королева имела войско из серых человечков. Они были одинаковыми, но, чтобы они были совсем одинаковыми, Злая Королева иногда превращала серых солдатиков в серых крыс, выстраивала их, и если у какой-нибудь крысы хвост был чуть длиннее, обрубала его. Одинаковые человечки размножались делением: два, четыре, восемь, шестнадцать - так что с войском ее было почти невозможно справиться.

Добра я Королева решила создать свое войско - таких же совершенно одинаковых, р азмножающихся делением, но голубых L:еловечков. Она rоже порой превращала своих солдатиков, но, конечно, не в крыс, а в гномиков и подравнивала их, отрубая не хвосты, а подстригая золотые кудри.
В сказке говорится, что голубые солдатики Доброй Королевы вылиняли, стали

серыми и перебежали к Злой Королеве.

Творить людей
«ПО образу и подобию своему», убедить их - а если нужно, заставить - мыслить, как ты, без всяких отклонений,- это лежит в основе релипюзной философии, это при «благоприятных» социальных условиях порождало и инквизицию и фашизм; именно с этим Корчак прежде всего борется всем своим педагоrи
ᔴ,еским творчеством.


Корчак писаJ• : «Мы требуем стандарта добродетелей и поведения и, сверх того, по нашему усмотрению и образцу, забывая священное право ребенка быть тем, что он есть".» «Не знаю, что больше объединяет людей - сходство или именно различия».

Корчак повторял· идите своим путем, но к верной цели. Сломить легко, но ка« это страшно - сломить человека, особенно в детстве.
Великий натуралист Фабр больше всего гордился тем, что, долгие 1оды изучая насекомых, сделав величайшие открытия, он не убил и не изуродовал ни одного жука. «ВоспитатеJ1ь, будь Фабрам детского мира»,- говорил Корчак.

Педагогика Корчака враждебна канонической религиозной морали. Я все время думал об этом, когда смотрел талантливую итальянскую картину Пазолини «Евангелие от Матфея». Христос там показан совсем реалисгически: сын человеческий, человек·

фанатик. И, может быть, вопреки замыслу автора, образ Христа сливается с Великим

1 1
«Новый мир • .№ 10

1 62
А. ШАРОВ